Замерла.
Медленно, будто боясь спугнуть видение, подняла правую руку.
Метка.
От запястья до локтя – морозное кружево. Серебристо-голубое, светящееся в полумраке комнаты мягким, призрачным светом. Узор был изящным, сплетенным из тончайших линий инея, что вились виноградной лозой, переходили в шипы, в кристаллы льда, в цветы, от которых рябило в глазах. Как перчатка из застывшего света.
И оно пульсировало.
Легко, едва ощутимо – как второе сердцебиение под кожей. И с каждым ударом – покалывание. Словно тысячи крохотных искр пробегали по руке, щекотали, кололи, били слабым током, заставляя нервы вздрагивать.
Шок ударил первым – холодный, отрезвляющий.
Потом – ужас, что пополз по позвоночнику ледяными лапками.
Потом – непонимание.
Если он не приходил во сне…
Если его не было там, за пеленой грез…
Значит…
Значит, он был здесь.
Наяву.
Пока я спала.
Пока была беззащитна.
Ярость взорвалась так резко, что перехватило дыхание. Я сорвалась с кровати, даже не чувствуя холода камня под босыми ногами. Метка пульсировала ярче, будто откликаясь на бешеный стук моего сердца, и покалывание усилилось – почти ожог, почти боль.
– Как он посмел, – выдохнула я сквозь зубы. – Как он…
Я рванула к двери, уже готовая распахнуть ее, выйти, найти его, потребовать ответа.
Дверь не поддалась.
Заперта.
Изнутри.
Я застыла, глядя на тяжелую резную створку, потом медленно перевела взгляд вниз.
Ключ торчал в замочной скважине. С моей стороны.
Я сама заперлась. Вчера. Когда служанка ушла.
Сердце колотилось так громко, что, казалось, его эхо билось от стен.
Ключ в скважине. Дверь заперта изнутри. Никто не мог войти.
Но метка на руке, светящаяся, живая, пульсирующая морозным светом, говорила об обратном.
Магия. Конечно. Проклятая, всепроникающая магия фейри, которой плевать на замки, на стены, на мое право хотя бы здесь быть одной.
Пальцы сжались в кулак. Он был здесь. Пока я спала.
Прикасался ли? Смотрел ли? Что он…
– Нет, – прошептала я, качая головой. – Не сейчас.
Думать об этом – значит сойти с ума. А мне нужно было держаться.
Вода. Смыть это. Смыть ощущение чужого присутствия, что прилипло к коже липкой пленкой.
Желудок свело голодной судорогой, жажда царапала горло, но сначала – купальня.
Я развернулась, стянула ночную рубашку через голову одним резким движением. Ткань упала к ногам, и холодный воздух лизнул обнаженную кожу. Метка на руке вспыхнула ярче – будто реагируя на прикосновение прохлады, на мою наготу, на что-то, что я не понимала.
Босиком, голая, я пересекла спальню к двери купальни. Толкнула створку – та поддалась бесшумно, выдохнула паром мне в лицо.
Внутри – белый камень, золотые прожилки, огромная чаша, уже наполненная водой. Пар поднимался густой пеленой, стелился по полу призрачными волнами. Магия, конечно. Всегда наготове, всегда предугадывает.
Я не стала медлить. Шагнула к чаше, спустилась по ступенькам – вода обжигающе горячая, но я не остановилась. Икры, бедра, талия, плечи. Погрузилась полностью, откинулась на край.
Выдох вырвался сам – долгий, дрожащий, почти всхлип.
Тепло. Наконец-то. Оно проникало в мышцы, расслабляло то, что было сведено напряжением и яростью. Я закрыла глаза, позволила голове откинуться на мрамор.
Дай себе пару минут. Всего пару минут.
Вода покачивалась мягко. Пар оседал на лице каплями, стекал по вискам. Тишина обволокла меня, приглушила даже стук сердца.
Мысли текли медленно, вязко, как мед.
Осталось пару дней. Всего пару дней – и домой.
Бежать. Прочь отсюда.
Как же я устала…
Усталость была не физической – она жила глубже, в костях, в самой сути. Будто я провела в этом мире не дни, а вечность. Будто Подгорье выпило из меня что-то важное, оставив пустоту, которую не заполнить теплой водой.
Я прикрыла глаза плотнее, позволяя себе просто быть. Не думать. Не злиться. Хотя бы пару минут.
И тогда голос разрезал тишину.
– Тоже решила с утра пораньше освежиться?
Я подскочила так резко, что вода расплескалась через край, ударилась о камень с громким всплеском. Глаза распахнулись.
Морфрост.
Стоял. На противоположной стороне купальни. Босой, в черных штанах, что сидели низко на бедрах, едва держались. Халат цвета ночного неба наброшен на плечи, но не застегнут – грудь видна в просвете ткани, линия живота, намек на мышцы, ведущие вниз. Волосы растрепаны, падали на лоб серебристо-белыми прядями.
И смотрел на меня. С тем самым выражением – насмешливым, самодовольным, будто это я вторглась в его пространство.
Шок ударил первым. Потом – второй волной, сильнее, когда до меня дошло.
Он здесь.
В моей купальне.
Видит меня. Всю. Голую. В воде, что не скрывала ничего.
И при этом – невозмутим. Будто так и надо. Будто это само собой разумеющееся.
– Ты… – голос сорвался, застрял в горле. – Какого… что ты здесь делаешь?!
Я инстинктивно прижалась к краю чаши, скрестила руки на груди – бесполезный жест, вода все равно была прозрачной. Сердце билось так яростно, что казалось, сейчас выпрыгнет.
Морфрост приподнял бровь. Уголок его губ дрогнул – почти улыбка, почти усмешка.
– Собираюсь искупаться, – ответил он, как будто это объясняло все. – Как и ты, судя по всему.
– В моей купальне! – выдохнула я, и голос дрогнул – от ярости, от шока, от того, как он стоял там, совершенно спокойный, и смотрел на меня, не отводя взгляда. – Это моя…
И тут я увидела.
За его спиной – дверь. Приоткрытая. С другой стороны купальни, там, где я всегда видела сплошную стену. Просто дверь, резная, из темного дерева, будто она всегда там была.
Мой взгляд метнулся к ней, потом обратно к Морфросту.
– Что… что это?
Он проследил за моим взглядом, потом вернулся ко мне. И тогда – улыбнулся. Медленно, почти невинно.
– А, это? – Он кивнул на дверь, будто речь шла о погоде. – Тебя не предупредили?
Пауза. Он сделал шаг ближе, и мышцы на его животе сыграли под кожей, видимые в просвете халата.
– У нас смежные комнаты, – произнес он, и в голосе зазвучало что-то, что заставило мой позвоночник напрячься. – И одна купальня. На двоих.
Тишина.
Я смотрела на него, не веря услышанному.
Он смотрел на меня, и в его глазах плясали искры – насмешка, вызов, что-то еще, что заставляло кровь кипеть.
– Что?! – Слово вырвалось хриплым выдохом. – Ты… ты шутишь?!
– Вовсе нет, – он качнул головой, изображая удивление. – Разве слуги не сказали? Странно. Обычно они так внимательны к деталям.
Метка на моей руке вспыхнула – ярко, болезненно, разряд прошелся по коже, и я сжала руку в кулак под водой.
– Убирайся, – прошипела я сквозь зубы. – Немедленно.
– Но я еще не искупался, – возразил он, и его голос был сплошной медовой насмешкой. – К тому же, купальня общая. Технически, я имею такое же право…
– УБИРАЙСЯ!
Крик эхом отразился от стен, и Морфрост замер.
Секунда. Две.
Его руки легли на края халата.
Я замерла, не веря своим глазам.
– Не смей, – выдохнула я.
Он потянул ткань в стороны. Медленно. Нарочито медленно. Халат распахнулся полностью, обнажая грудь – широкую, точеную, живот с четко очерченным прессом, линию мышц, ведущую вниз, к поясу штанов.
– Что не смею? – спросил он невинно, скидывая халат с плеч.
Ткань упала на пол темной лужицей.
– Морфрост… – Голос дрогнул, сорвался.
Он не остановился. Пальцы легли на пояс штанов.
– Стой! – Я метнулась назад, к чаше, вода расплескалась вокруг. – Стой немедленно!
– Почему? – Он приподнял бровь, и в белых волосах, что падали на лоб, заиграли блики от воды. – Ты же сама здесь. Разве не так работает общая купальня?
– Я… ты… – Слова застревали в горле, а он начал стягивать штаны вниз.
И тогда меня осенило.
Халат. Мой халат остался в спальне. За дверью. Далеко.
