Пауза, взгляд стал острее.

– Игра окончена. Ты проиграла. Уходи. Немедленно. Пока не опозорилась ещё больше.

Я смотрела на него – не веря, не понимая.

Он… он на её стороне? Он защищает её?

Боль ударила – острая, неожиданная, сильнее, чем от слов Верены.

Он такой же. Бесчувственный. Циничный.

Слёзы хлынули сильнее – не только от горя по спайку, но от предательства, разочарования.

– Ты… – голос сорвался, задрожал. – Ты тоже. Такой же, как она. Бесчувственный.

Морфрост не дрогнул, смотрел холодно.

– Уходи, – повторил он жёстко. – Сейчас.

***

Я пошла прочь – быстро, почти бегом, через поле, через толпу, что расступалась молча.

Слёзы слепили глаза, но я не останавливалась, не вытирала.

Не во дворец – туда не могла, не хотела видеть их лица, их снисходительные взгляды.

В другую сторону – к дальнему краю сада, туда, где деревья гуще, где можно спрятаться, где никого не будет.

Ненавижу их. Ненавижу всех.

Верену за жестокость.

Его – за холодность, за слова, что ранили сильнее, чем её магия.

Всех, кто смотрел и молчал.

Ноги несли сами – по дорожкам, мимо фонтанов, беседок, цветущих клумб, что издевательски ярко сияли в вечернем свете.

Музыка доносилась издалека – праздник продолжался, как будто ничего не произошло, как будто маленькая жизнь не оборвалась.

Дошла до края ухоженной части сада – там, где начинались старые деревья, полудикая роща.

Увидела сарай садовников – покосившийся, старый, дверь приоткрыта.

Зашла, не думая.

Внутри темно, пахнет землёй, травой, старым деревом.

Инструменты на стенах, в углах – грабли, секаторы, мотыги.

Взяла лопату – маленькую, лёгкую, для клумб.

Вышла, захлопнула дверь.

Пошла дальше – в рощу, глубже, туда, где деревья смыкаются кронами, где сумрачно даже днём.

Шла долго – не считая времени, просто шла, пока ноги несли.

Ветки цеплялись за платье, царапали руки, но не обращала внимания.

Только вперёд. Прочь от них всех.

Наконец вышла на маленькую поляну.

Круглая, окружённая старыми дубами, их стволы толстые, покрыты мхом.

Тихо. Спокойно. Только птицы поют где-то высоко, ветер шелестит листвой мягко.

Свет пробивался сквозь кроны – золотистый, предзакатный, ложился пятнами на траву, на мох.

Я остановилась в центре, огляделась.

Здесь. Здесь хорошо.

Опустилась на колени, осторожно положила спайка рядом – на мягкую подушку из мха, зелёного, влажного.

Он лежал свернувшись, золотистые иголки тускло блестели в пробивающемся свете.

Я смотрела на него долго – на маленькое тельце, что больше не дышало, не двигалось.

Слёзы катились снова, тихо, я не сдерживала больше.

– Прости, – прошептала хрипло, голос сел полностью. – Прости, что не смогла защитить. Что подвела.

Взяла лопату обеими руками.

Воткнула в землю – та поддалась легко, мягкая, влажная.

Начала копать.

Лопата врезалась в землю снова и снова – механично, яростно, с каким-то отчаянием.

Земля летела в сторону, яма углублялась.

Руки начали болеть – ладони, что уже были ободраны после крокета, горели огнём, мозоли лопнули, кровь выступила, смешалась с грязью на рукояти.

Не останавливалась.

Копала глубже, быстрее, будто это могло что-то изменить, вернуть, исправить.

– Прости, – шептала сквозь слёзы, что капали в яму. – Прости, прости, прости…

Мантра, что не помогала, но не могла остановиться.

Полфута. Фут.

Достаточно глубоко.

Я отбросила лопату – та упала на траву с глухим звуком.

Вытерла лицо тыльной стороной руки – размазала грязь по щеке, по лбу, по носу, но плевать.

Руки дрожали – от усилия, от усталости, от эмоций.

Ладони окровавлены, земля въелась под ногти.

Взяла спайка в ладони последний раз.

Такой лёгкий. Такой маленький.

Посмотрела на мордочку – неподвижную, мирную, будто спит.

– Спасибо, – прошептала тихо, голос дрожал, ломался. – За то, что доверился мне. За то, что старался. За то, что не сдавался, когда я почти сдалась.

Поцеловала его между ушками – легко, нежно, последнее прощание.

– Ты был храбрым. Хорошим. Лучше, чем все они вместе взятые.

Опустила его в ямку – осторожно, бережно, на мягкие листья, что постелила на дно.

Он лежал там свернувшись, золотой шарик на тёмной земле.

Я сидела на краю ямы, смотрела – не в силах начать засыпать, будто это сделает смерть окончательной, реальной, безвозвратной.

Но нужно было.

Взяла горсть земли дрожащими пальцами, медленно начала сыпать.

Земля падала тихо, покрывала золотистые иголки, мордочку.

Слёзы лились сильнее, я всхлипывала, задыхалась, не сдерживала больше.

Ещё горсть. Ещё.

Потом взяла лопату, начала засыпать быстрее – через силу, через слёзы, через острую боль в окровавленных руках.

Засыпала полностью, разровняла дрожащими руками.

Маленький холмик – едва заметный, скромный, одинокий.

Отбросила лопату в сторону – та упала на траву с глухим звуком.

Села перед холмиком, обхватила колени, положила на них голову, закрыла глаза.

– Пусть земля будет тебе легка, малыш, – прошептала в колени, голос заглушённый, сломанный. – Спи спокойно. Ты заслужил покой. Больше, чем кто-либо здесь.

Тишина ответила – только ветер в листве, только птицы вдалеке.

Сидела так долго – не двигаясь, не думая, просто существуя в этой боли, в этой тишине.

И вдруг – голос.

За спиной. Тихий. Знакомый. Холодный.

– Элиза.

Я замерла, дыхание застряло.

Нет.

– Что ты делаешь?

Голос ближе, чем ожидала – в нескольких шагах позади.

Морфрост.

Ярость вспыхнула – мгновенно, белая, жаркая, выжигающая всё остальное.

Я резко подняла голову, обернулась, вскочила на ноги рывком.

Он стоял у края поляны – в нескольких шагах, вышел из тени деревьев бесшумно.

Серебристые волосы светились в закатных сумерках. Лицо спокойное, серьёзное. Глаза холодные, пронзительные.

Смотрел на меня. На могилку. Обратно на меня.

– Что я делаю?! – голос вырвался яростно, сорвался на крик. – РАЗВЕ НЕ ВИДНО?!

Шагнула к нему, руки сжались в кулаки, всё тело тряслось – от злости, от боли, от всего сразу.

– Я ХОРОНЮ ЕГО! ТО, ЧТО ВЫ ВСЕ СОЧЛИ НЕДОСТОЙНЫМ ВНИМАНИЯ!

Слёзы катились, но не от горя сейчас – от ярости.

– Или, – голос стал язвительным, ядовитым, полным сарказма, – ты опять стоял слишком далеко, чтобы что-то разглядеть?! Как на поле?! Когда мне "показалось"?!

Морфрост не дрогнул, смотрел спокойно – слишком спокойно, что злило ещё сильнее.

– Элиза… – начал он тихо, голос осторожный.

– НЕ НАДО! – перебила я резко, отступила, подняла руку, останавливая. – Не надо! Уходи! Просто уходи отсюда!

Голос сломался, задрожал:

– Я хочу побыть одна. Без вас всех. Без твоих слов. Без твоего… – не договорила, махнула рукой.

Морфрост стоял, не двигался, смотрел – долго, пронзительно.

Что-то мелькнуло в глазах – боль? сожаление? что-то другое, что я не смогла прочитать в темноте.

– Уходи, – повторила я тише, устало, голос сел. – Пожалуйста. Просто… оставь меня.

Развернулась к нему спиной, вернулась к могилке, опустилась на колени перед ней.

Обхватила себя руками, склонила голову.

Уйди. Пожалуйста, уйди.

За спиной – тишина.

Долгая. Тяжёлая.

Я не оборачивалась, не смотрела, ждала услышать шаги – удаляющиеся, уходящие.

Но их не было.

Только тишина.

Только ветер.

Только моё дыхание – прерывистое, дрожащее.

Потом – шаги.

Но не удаляющиеся.

Приближающиеся.

Тихие. Медленные. Осторожные.

По траве, по листьям.

Я напряглась, сжала руки сильнее, но не обернулась.

Уйди. Почему ты не уходишь?

Шаги остановились.

Молчание.

Потом – голос.

Тихий. Серьёзный. Без холода, что был при дворе.