Слёзы катились по щекам – горячие, неостановимые, я не вытирала, не стыдилась больше.

– Он мне доверился, – голос дрожал, ломался. – Мы были командой. Он прошёл девять арок со мной. Устал. Но не сдался.

Вытерла слёзы тыльной стороной руки резко, размазав грязь по щеке.

– А вы убили его. – Голос стал тише, но яростнее. – Просто так. Чтобы я не выиграла вашу проклятую игру. Чтобы доказать, что смертная не может. Чтобы унизить меня.

Шагнула ближе, не боясь больше.

– Вы жестокая. Жестокая и циничная. Для вас это игра. Развлечение. А для него это была жизнь. Его единственная жизнь.

Прижала его к груди ещё сильнее, склонилась, защищая.

– И вы отняли её. Как будто это ничего не значит. Как будто он – просто предмет. Игрушка.

Верена слушала – спокойно, с той же улыбкой, но в глазах мелькнуло что-то – раздражение? удивление?

– Дорогая, ты слишком эмоциональна, – произнесла она тихо, наклонив голову. – Это смертная слабость – привязываться к…

– Это не слабость, – перебила я, голос дрожал, но был тверже. – Это называется сочувствие. Сострадание. Уважение к жизни.

Вздохнула дрожаще, слёзы продолжали течь.

– Но вы этого не понимаете, правда? Для вас он – ничто. Расходный материал для вашей игры.

Вытерла слёзы снова.

– Я видела магию, – голос стал тверже. – Вспышку. Зелёную. Из-под арки. В последний момент. Когда он был в дюйме от финиша.

Указала дрожащей рукой на арку.

– Все видели. Волна прошла по полю. Земля дрогнула.

– Он не заслуживал этого. Он был невиновен. Он просто играл. Доверился мне. А я… – голос сломался, – я не смогла его защитить.

Тишина абсолютная по всей лужайке.

Никто не шептался. Никто не смеялся.

Просто смотрели – на растрёпанную, грязную, мокрую от слёз смертную девочку, что держала мёртвого спайка и обвиняла королеву.

Верена смотрела на меня долго – холодно, оценивающе.

Улыбка не исчезла, но стала острее, опаснее, губы изогнулись хищно.

– Осторожнее со словами, смертная, – голос зазвенел тихо, но угроза читалась в каждом слоге. – Ты обвиняешь королеву Весеннего Двора. В убийстве. В жульничестве. На её земле. При её дворе.

Она шагнула вперёд – медленно, грациозно, но в движении читалась опасность хищника, что сближается с добычей.

– Подумай о последствиях таких слов, дорогая.

Ещё шаг ближе.

Воздух начал меняться.

Температура поползла вверх – медленно, но ощутимо, становилось душно, тяжело дышать.

Магия просачивалась в воздух – зелёная, весенняя, но не добрая, не тёплая.

Хищная. Дикая. Первобытная.

Цветы на арках вокруг начали распускаться – резче, шире, лепестки дрожали, стебли начали двигаться, извиваться, будто змеи проснулись.

Трава под ногами потемнела – зазеленела ярче, неестественно, начала расти, тянуться вверх, обвивать мои лодыжки тонкими стеблями.

– Ты смеешь обвинять меня, – голос Верены стал громче, зазвенел по лужайке, – в моём доме? На моей земле? При моих гостях?

Глаза вспыхнули – изумрудным огнём, ярким, нечеловеческим.

Она шагнула ещё ближе.

Протянула руку – медленно, пальцы растопырились, ногти блеснули острыми, длинными, будто когти.

– Знаешь, что я могу сделать с дерзкой смертной, что оскорбила меня? – Голос стал тише, опаснее, каждое слово капало ядом.

Магия усилилась – воздух сгустился, стало трудно дышать, грудь сжалась.

Цветы на арках распустились полностью – огромные, неестественные, лепестки начали осыпаться, кружиться в воздухе, но не падали, висели, будто ждали команды.

Стебли роз потянулись ко мне – медленно, угрожающе, шипы блестели острыми.

– Я могу приказать земле поглотить тебя, – прошептала Верена, и в голосе зазвучала сила древняя, абсолютная. – Корни оплетут, затянут вниз, и ты станешь удобрением для моих роз. Навсегда.

Рука приблизилась – ещё на дюйм, пальцы почти касались моего лица.

– Или позволю лозам задушить. Медленно. Красиво. Под пение птиц и смех гостей. – Улыбка стала шире, безумнее. – Они будут аплодировать, пока ты задыхаешься.

Магия давила – почти физически, я чувствовала вес её на плечах, на груди, воздух стал вязким, каждый вдох давался с трудом.

Трава обвила лодыжки крепче – тонкие стебли впивались, держали, не давая отступить.

– Или, – Верена наклонилась ближе, голос упал до шёпота интимного, страшного, – просто превращу в цветок. Прекрасную розу. Белую, невинную. Посажу у себя в саду. И ты будешь цвести каждую весну, помня, что была человеком, но не в силах кричать, двигаться, убежать.

Пальцы коснулись моей щеки – легко, почти нежно.

Магия обожгла – зелёным огнём, болезненным, проникающим.

Я вздрогнула, но не могла отступить – трава держала.

– Так что подумай, дорогая, – Верена усмехнулась, – стоит ли того мёртвый спайк? Стоит ли твоей жизни? Твоей свободы? Твоего… человечества?

Рука начала светиться – зелёным светом, ярким, магия концентрировалась в пальцах, готовая.

Воздух раскалился – невыносимо, я задыхалась, пот катился по вискам.

Цветы вокруг распустились так широко, что стебли трещали, лепестки осыпались дождём, кружились, окружали нас.

И вдруг – холод.

Резкий. Ледяной. Обрушился волной.

Температура рухнула мгновенно – с жары к морозу за секунду.

Магия Верены споткнулась – зелёный свет на её руке дрогнул, затрепетал, начал гаснуть.

Цветы замерли – лепестки перестали кружиться, зависли в воздухе.

Трава отпустила лодыжки – стебли ослабли, съёжились.

Все обернулись.

Морфрост стоял у края поля – напряжённо, руки сжаты в кулаки так сильно, что костяшки побелели.

Лицо холодное – абсолютно нечитаемое, но глаза…

Глаза горели белым огнём – ледяным, яростным, древним.

Он шагнул вперёд – один шаг, медленный, размеренный.

Иней вспыхнул под ногами – мгновенно, распространился кругами, трава покрылась серебристым налётом, хрустнула.

Ещё шаг.

Температура падала с каждым его движением.

Дошёл, остановился – между мной и Вереной, спиной ко мне, лицом к королеве.

Не сказал ни слова.

Просто стоял – и одно его присутствие было заявлением, предупреждением, угрозой.

Тронешь её – пройдёшь через меня.

Верена смотрела на него долго – оценивающе, с лёгкой усмешкой, но глаза стали острее, осторожнее.

Убрала руку – медленно, опустила вдоль тела.

Зелёный свет погас полностью.

– Ваше Величество, – произнесла она мягко, но в голосе читалась сталь. – Вмешиваетесь?

Морфрост не ответил сразу.

Просто смотрел на неё – холодно, пронзительно, несколько бесконечных секунд.

Потом повернулся – резко, ко мне.

Посмотрел сверху вниз – холодно, отстранённо, будто смотрел на надоедливое насекомое.

– Достаточно, – произнёс он ледяным голосом, каждое слово как удар. – Хватит истерик.

Я дёрнулась, посмотрела на него – не веря.

Он посмотрел на меня – долго, холодно, без капли тепла.

– Ты проиграла, – сказал он жёстко, безразлично. – Спайк умер. Такое случается в играх. Это риск, на который ты согласилась, когда приняла вызов.

Голос стал громче, формальнее – для всех:

– Магия здесь ни при чём. Тебе показалось. Ты устала, напряжена, видишь то, чего нет.

Он повернулся к Верене, склонил голову – вежливо, уважительно.

– Прошу прощения, Леди Верена, за неуместное поведение смертной гостьи. Она не знает, как вести себя при дворе. Не понимает, что непозволительно смертной оспаривать слова королевы.

Верена смотрела на него – долго, оценивающе.

Потом усмехнулась – медленно, понимающе.

– Конечно, Ваше Величество. Понимаю. – Голос стал мягче. – Смертные эмоциональны. Привязываются к… незначительным вещам.

Морфрост кивнул – один раз, холодно.

Потом повернулся ко мне снова.

Взгляд ледяной, голос жёсткий:

– Учись проигрывать достойно, смертная. – Каждое слово будто плетью. – Принимать поражение без истерик и обвинений. Как делают взрослые.