Я распахнула глаза, встретившись с его взглядом – металлический блеск полыхал так ярко, что казалось, серебро расплавилось и горело изнутри.

– Смотри на меня, – прорычал он, и ладонь легла на мою щёку, удерживая лицо, не давая отвернуться. – Только на меня. Хочу видеть как ты кончаешь, зная, что это я делаю тебе это, а не воспоминания о ком‑то другом.

– Алистор, – выдохнула я, и сказала то, что он отчаянно хотел услышать, что ощущала через связь как голод, требующий утоления, – люблю. Люблю тебя. Только тебя.

Через метку хлынуло такое сильное облегчение, что на секунду не хватило воздуха, – смешанное с ликованием, радостью, любовью, что затопила всё.

Он низко, гортанно застонал и толчки стали глубже, жёстче, каждый достигал той точки внутри, что заставляла видеть звёзды.

– Ещё раз, – потребовал он, и большой палец нашёл клитор, начал рисовать круги – медленные, настойчивые, доводящие до безумия. – Скажи ещё раз.

– Люблю, – задохнулась я, выгибаясь, когда удовольствие закручивалось всё туже, готовясь взорваться. – Люблю тебя, Алистор, люблю...

Слова превратились в крик, когда ослепительной, всепоглощающей оргазм обрушился цунами.

Печать взорвалась белым пламенем, заливающим всю комнату, и через связь на меня хлынуло его удовольствие, смешанное с моим, усиливая в десятки раз, продлевая оргазм так долго, что я думала сойду с ума.

Я кричала его имя – снова и снова – не в силах остановиться, цепляясь за его плечи так сильно, что ногти оставили полумесяцы на коже.

Он с рыком сорвался следом, что прозвучал почти по‑звериному, вбиваясь последний раз так глубоко, что я почувствовала его пульсацию внутри и тепло, заполняющее меня полностью.

Мы замерли тяжело дыша, сплетённые, серебряные линии на моей спине медленно гасли, превращаясь из ослепительного света в мягкое свечение.

Лис прижался лбом к моему, и я почувствовала, как он дрожит – едва заметно, но ощутимо.

– Аделин, – выдохнул он сломленно, и в интонации звучало столько эмоций, что сердце сжалось. – Моя Аделин.

Я обняла его крепко, отчаянно, удерживая так, будто боялась, что он исчезнет.

– Твоя, – прошептала я. – Всегда твоя.

Мы так и стояли – он внутри меня, я обхватив его ногами, обнимая всем телом, пока дыхание не выровнялось, пока мир не вернулся медленно, по кусочкам.

Потом он осторожно вышел, и я поморщилась от внезапной пустоты, но прежде, чем я успела что‑то сказать, его руки подхватили меня, поднимая со стола.

– Куда... – начала я, но он уже двигался, неся меня к стене напротив.

– Думала, на этом всё? – усмешка тронула его губы, и в глазах сверкнуло озорство, смешанное с голодом, что всё ещё не утолился. – Красавица, мы только начали.

Спина коснулась холодной деревянной стены, заставляя вздрогнуть от контраста с разгорячённой кожей.

Он опустил меня на ноги и властно, не оставляя выбора развернул лицом к стене, прижался всем телом сзади, горячий, твёрдый, уже снова готовый.

– Руки на стену, – приказал он тихо, и слова прозвучали так, что между ног снова пульсировало, несмотря на недавний оргазм. – И не убирай, что бы ни случилось.

Я подчинилась, упираясь ладонями в шершавое дерево, и почувствовала, как его ладонь скользнула вдоль позвоночника – медленно, прослеживая каждый изгиб, останавливаясь на печати.

Прикосновение к серебряным линиям вырвало стон – знак всё ещё был чувствительным, каждое касание отзывалось волной жара, прокатывающейся по венам.

– Так красиво, – пробормотал он, обводя узор пальцами. – Моя метка на твоей коже. Знак, что ты принадлежишь мне так же, как я тебе.

Пауза. Губы коснулись линий мягко и благоговейно.

– Каждый, кто увидит это, будет знать – ты под моей защитой. Моей любовью. Моей властью. И если кто‑то посмеет тронуть тебя...

Зубы прикусили кожу рядом с меткой – не больно, но ощутимо, обещающе.

– ...я сотру их с лица земли так, что даже боги не найдут останков.

Его рука легла на моё бедро, приподняла ногу, ставя на какой‑то ящик, что валялся рядом, открывая меня полностью.

– Алистор, пожалуйста... – выдохнула я, не зная, о чём прошу – чтобы он продолжил или остановился, потому что ощущения были слишком сильными, на грани переносимости.

– Что «пожалуйста», красавица? – интонация прозвучала с издёвкой, дразнящей, и его прикосновение коснулось меня там – скользнуло по складкам, собирая смесь его семени и моей влаги. – Хочешь, чтобы я остановился?

– Нет! – вырвалось отчаянно, и я выгнулась, подаваясь назад, ища большего контакта.

– Тогда скажи, что хочешь.

Пальцы дразнили, кружили у входа, проникали неглубоко, выходили, оставляя пустоту.

– Тебя, – задохнулась я. – Хочу тебя, снова. Пожалуйста, Алистор...

– Моя хорошая девочка, – пробормотал он довольно, и в следующую секунду вошёл – одним резким, глубоким толчком, что вырвал крик.

В этом положении он достигал ещё глубже, растягивал сильнее, и каждое движение было на грани боли и удовольствия. Той сладкой грани, что заставляла терять разум.

Пальцы зарылись в мои волосы и притянули голову назад, обнажая шею.

– Чувствуешь? – рыкнул он у самого уха, и другая рука скользнула к груди, сжала, большой палец провёл по соску. – Чувствуешь, как глубоко я в тебе? Как идеально ты меня принимаешь, будто была создана для этого?

– Да, – простонала я, и затылок лёг ему на плечо, открывая шею ещё больше.

Он не упустил момента – губы обжигающе коснулись пульсирующей точки под челюстью, язык провёл медленно, прежде чем зубы впились и засосали кожу, оставляя метку.

Не ту, что светилась серебром на спине. Просто алый след, что завтра станет синяком.

Но не менее собственнической.

– Хочу, чтобы завтра все видели, – пробормотал он между поцелуями, что рассыпал по шее, плечу. – Хочу, чтобы знали – ты провела время со мной, кричала моё имя, теряла себя подо мной снова и снова.

Толчки ускорились – жёстче, быстрее, безжалостно, и стена тряслась под напором, а я могла только стонать, цепляясь за дерево, принимая всё, что он давал.

Ладонь на моём горле скользнула вниз, между ног, нашла клитор, начала тереть кругами в такт толчкам.

– Сломайся для меня, милая, – голос сорвался на рык. – Я хочу видеть, как ты разваливаешься на части. Чувствовать, как ты сжимаешься. Слышать, как моё имя вырывается из твоих губ.

– Не могу, – задохнулась я, потому что ощущения были слишком сильными, слишком быстро после первого оргазма, тело сопротивлялось. – Слишком много...

– Можешь, – интонация стала стальной, приказывающей, и пальцы ускорились. – И будешь. Потому что я так сказал.

Рука на метке прижалась сильнее, и через связь хлынула волна – его желание, его удовольствие, его абсолютная одержимость мной, что топила всё.

Оргазм разорвал изнутри – ещё сильнее первого, вырывающий крик так громко, что горло саднило.

Я сжалась вокруг него, пульсируя, и уловила, как он застонал, толчки стали беспорядочными, отчаянными.

– Аделин, – выдохнул он сломленно, и сорвался, наполняя снова, горячо и обильно.

Мы медленно осели на пол, потому что ноги больше не держали, он всё ещё внутри, обхватив меня сзади, прижимая к груди.

Дыхание выравнивалось медленно, удары сердца рвались из груди, и знак на спине светился мягко, успокаивающе.

– Ещё, – выдохнул он через минуту, и я почувствовала, как поцелуй обжёг мой висок. – Хочу ещё. Хочу бесконечно. Хочу, чтобы ты не могла ходить, не вспоминая меня.

Я тихо, обессиленно рассмеялась.

– Ты убьёшь меня.

– Нет, – возразил он серьёзно, разворачивая моё лицо для поцелуя – медленного, глубокого, нежного после жёсткости. – Я верну тебя к жизни. Снова и снова. Пока не поверишь, что это настоящее.

***

Мы занимались любовью ещё раз.

Третий раз был другим.

Он подстелил плащ на пол среди разбитых тарелок и пролитого вина, и когда опустил меня на мягкую ткань, движения стали медленными – почти нежными, будто у нас было всё время мира. Глаза не отрывались от моих, серебряные и полные чего‑то, от чего перехватывало дыхание. Между поцелуями он шептал тихие, сломленные, настоящие признания, и я ловила каждое слово, как драгоценность.