Пауза. Большой палец провёл по моей нижней губе – медленно, надавливая, заставляя приоткрыть рот.

– Хочу, чтобы ты кричала моё имя так громко, что весь корабль услышит и запомнит – ты моя.

Вдохи сбились, превратились в короткие, рваные, и я почувствовала, как между ног пульсирует жар – настойчиво, требовательно, невыносимо.

Его рука зарылась в мои волосы, властно приподняла лицо, с лёгкой болью, что отозвалась пульсацией внизу живота.

– Ты не представляешь, каким адом была для меня прошлая ночь, когда ты лежала в паре дюймов от меня, в этой проклятой одежде, что облегала каждый изгиб, показывала больше, чем скрывала, а я обещал не прикасаться, дал слово.

Ладонь, державшая мой подбородок, скользнула вниз – к шее, обхватывая, не сжимая, просто лежа там, чувствуя, как колотится пульс под кожей.

– А потом ты прижалась ко мне среди ночи, всем телом, обняла меня, как будто искала якорь, бормотала моё имя во сне...

Пальцы на моей шее сжались – слегка, предупреждающе, но достаточно, чтобы на секунду не хватило воздуха.

– Из тебя вышел бы отличный палач, милая, потому что лежать рядом, чувствовать, как твоя грудь поднимается и опускается, вдыхать твой запах – ваниль, что‑то цветочное и эту уникальную ноту, что я бы узнал среди тысяч – и не трогать... это была пытка, худшая за триста лет.

Ртутный взгляд полыхнул, потемнев так, что металл почти полностью поглотила чернота расширенных зрачков.

– Так что сейчас я беру то, что заслужил, и ты дашь мне, потому что хочешь этого так же сильно, как и я.

Что‑то во мне сорвалось с цепи – вызов, ярость, жадное желание, что клокотало под кожей и требовало выхода.

И свобода.

Наконец‑то – свобода.

Не нужно больше бороться с собой, отрицать, притворяться, что не хочу этого так сильно, что готова сгореть дотла.

Не нужно врать, что выбираю долг вместо желания.

Серебряный узор на спине видели все. Джаспер знает. Весь корабль знает.

Больше нечего скрывать.

Только это – его руки на моей коже, его дыхание, его взгляд, полный голода, что отражал мой собственный.

Только мы.

Я резко, без предупреждения схватила его за ворот рубашки и дёрнула на себя так сильно, что он пошатнулся, нависая надо мной, и наши губы столкнулись жёстко и без нежности.

Я впилась в его нижнюю губу зубами, кусая так, что он зашипел.

– Тогда возьми, – выдохнула я в его рот, и интонация прозвучала хрипло и сломленно. – Перестань говорить и сделай то, что обещал.

Что‑то в его взгляде сорвалось – последняя нить контроля лопнула – и ладони обхватили мои бёдра властно, безжалостно, поднимая одним резким движением.

Я обвила ногами его талию, прижимаясь всем телом, и ощутила его – твёрдого и горячего сквозь ткань – и это вырвало из горла стон, громче, чем хотелось.

Он опустил меня на край стола, так что дерево болезненно врезалось в бёдра, а оставшиеся тарелки полетели на пол с оглушительным грохотом.

– Думаешь никто не войдёт? – выдохнула я, оглядываясь на дверь через плечо, и пульс гулко отдавался в ушах от возбуждения, смешанного со страхом быть застигнутыми.

Алистор усмехнулся – та самая, лисья усмешка, полная дьявольского озорства.

– Уверяю тебя, красавица, сюда никто не осмелится войти, пока мы не выйдем сами.

Пауза, и серебряные глаза сверкнули.

– Но если тебя это так волнует...

Небрежный щелчок пальцев – и дверь за его спиной вспыхнула белым светом, а замок щёлкнул громко и окончательно.

– Вот, теперь можешь кричать сколько угодно.

Его руки легли на мои плечи – тяжело, обжигающе – и рванули тунику вниз одним властным движением.

Ткань поддалась, соскользнула, оставляя грудь полностью открытой.

Холодный воздух коснулся разгорячённой кожи, и я ощутила, как соски мгновенно затвердели – не от холода, а от того взгляда.

Серебряные глаза скользнули вниз – будто он запоминал каждый дюйм, каждую линию, каждый изгиб. Задержались так долго, что жар разлился по щекам, по шее, вниз.

– Это... – интонация сорвалась, стала хриплой, почти благоговейной, – ...преступление. Прятать такое под туникой.

Пауза. Пальцы прошли путь от рёбер вверх – медленно, прослеживая каждую выпуклость – и обхватили грудь, сжали, большие пальцы провели по соскам.

Я задохнулась, выгибаясь в его ладони.

– Как я мог ждать так долго? – прошептал он, почти самому себе.

И тут же горячий, жадный, безжалостный рот заменил пальцы . Язык обвёл сосок кругами, а зубы мягко прикусили, потянули – ровно с той силой, что балансировала на грани боли и наслаждения, заставляя меня выгнуться и застонать так громко, что эхо покатилось по комнате.

– Алистор...

Но он не слушал, ладони уже скользили ниже, к шнуровке моих штанов, дёргая резко, и узел поддался, ослабляя ткань на бёдрах.

Стянул штаны вниз вместе с бельём одним движением, бросая на пол, оставляя меня полностью обнажённой перед его взглядом.

– Раздвинь ноги, хочу видеть, как сильно ты меня хочешь.

Я подчинилась – медленно, дерзко, глядя ему в глаза – и услышала, как он выдохнул шипящий звук.

– Боги, – зашипел он сквозь зубы, и пальцы дрогнули на моей коже. – Ты уничтожишь меня.

Его прикосновение коснулось меня там – легко, дразняще, проводя по складкам, собирая влагу – потом скользнуло внутрь, растягивая и заполняя.

– Всё это для меня?

– Да... – задохнулась я, когда он добавил второй палец, углубился, и большой палец нашёл чувствительную вершинку, провёл медленным кругом.

– Моя хорошая девочка, – пробормотал он довольно, и движения начались быстрее, глубже. А потом он на секунду застыл.

Я почувствовала, как его свободная рука скользнула к собственной шее и сорвала тонкую цепочку с небольшим серебряным амулетом.

Металл звякнул, покатился куда‑то под стол.

– Что... – начала я, но он уже тянулся ко мне.

Пальцы нашли тонкую кожаную нить на моей шее и дёрнули, разрывая узел одним движением.

Второй амулет упал на пол рядом с первым.

– Алистор, зачем...

Его свободная рука скользнула за мою спину, нашла печать – и мир взорвался.

Прикосновение к метке было как замыкание цепи – искра, что превратилась в пожар, и через связь на меня обрушилась волна.

Я уловила его всего, без прикрас, без защиты.

Его огромную, всепоглощающую любовь. Его страх, что я уйду. Его одержимость, граничащую с безумием. Его боль – триста лет одиночества, что растворялись в этом моменте.

И моё отражённое в нём, усиленное в десятки раз.

Я задохнулась, цепляясь за его плечи.

– Алистор... я чувствую тебя...

– Знаю, – прошептал он. – Я тоже. Боги, я чувствую тебя, моя девочка.

Я услышала шорох – он стягивал штаны, освобождаясь.

Широкие ладони обхватили мои бёдра, притянула к самому краю стола, и я ощутила его – горячего, твёрдого, пульсирующего.

– Смотри на меня, хочу видеть твои глаза.

И резко вошёл, до конца, одним глубоким толчком, заполняя полностью.

Я вскрикнула, выгибаясь, впиваясь ногтями в его плечи, и знак на спине вспыхнул белым светом, ослепительным, заливающим всю комнату.

Он не дал времени привыкнуть – начал двигаться сразу, жёстко, глубоко, безжалостно, и стол скрипел под нами, оставшиеся тарелки летели на пол, но нас это не волновало.

– Моя, – рычал он между толчками. Каждое слово сопровождалось ударом. – Моя.

– Твоя, – задохнулась я, обхватывая его талию ногами крепче, притягивая глубже, и каждое движение посылало волны удовольствия, что накатывали всё выше, всё сильнее.

Но это было не просто физическое ощущение.

Через печать, пульсирующую на спине белым светом, я чувствовала его – каждую эмоцию, каждую мысль, каждый всплеск удовольствия, что прокатывался по его телу.

Его восторг, когда я стонала его имя – яркий, ликующий, смешанный с торжеством.

Его страх, когда я на секунду закрыла глаза – острый, пронзительный, боялся, что вижу другого, что думаю о Джаспере.