Интонация сорвалась окончательно.

– Я влюбился в твою честность, Аделин. В то, что, когда ты злишься – это ярость до костей. Когда смеёшься – радость без фальши. Когда целуешь меня – желание без расчёта.

Губы коснулись моего лба – невесомо, нежно, как обещание.

– Ты живая в мире призраков. И метка только доказала то, что моя душа поняла с первой секунды: ты – моё отражение, моя половина. Единственная, кто заставил меня снова дышать.

Он отстранился, глядя в глаза, и на губах дрожала болезненная, искренняя улыбка.

– Так что да. Я поставил метку без разрешения. Эгоистично и отчаянно.

Слова ударили прямо в сердце, разбивая последние стены, которые я между нами возводила.

Безмолвие повисло – живое, дрожащее, наполненное чем‑то огромным.

– Скажи, что не чувствуешь того же, – прошептал он, и во взоре цвета расплавленного серебра плескалась боль. – Скажи, что когда он целовал тебя – ты чувствовала что‑то похожее, что чувствуешь со мной. Что когда он касался тебя – это было во много раз лучше. Скажи, и я уйду. Найду способ стереть метку, если смогу и отпущу тебя к нему.

Мгновение тишины. Фразы стали едва слышными.

– Но не лги не себе. Не мне.

Я смотрела на него – сломленного, абсолютно искреннего – и чувствовала, как внутри меня что‑то окончательно рушится.

Потому что он был прав.

Боги, он был чертовски прав.

– Я... – Не смогла вымолвить больше, и я сглотнула. – Я боюсь. Боюсь, что это магия. Что сначала артефакт заставлял меня чувствовать, а теперь метка будет. Страшно, что если разорвём связь – я перестану хотеть тебя. Что ничего не останется.

Мои слёзы хлынули сильнее.

– Боюсь, что влюбилась в тебя по‑настоящему. И это убивает, потому что я не должна. Я охотница на фейри, и Джаспер...

– Забудь про него, – перебил Лис, и рука на моей шее сжалась. – Хоть на минуту. Скажи – кого хочешь? Не кому обязана. Кого хочешь?

Не хватало воздуха, и я закрыла глаза.

– Тебя, – выдохнула я, и слово вырвалось как признание, как молитва, как проклятие. – Хочу тебя. Всегда хотела. С того момента, как я вошла в зал Света, где ты играл в кости и впервые на меня посмотрел и улыбнулся, будто я была лучшим, что случилось с тобой за столетия.

Слёзы хлынули сильнее, и я больше не сдерживала их – пусть текут, пусть смывают всё, что я так глубоко прятала.

– Хотела тебя, когда ты смеялся надо мной в клетке, когда дразнил, когда провоцировал, заставляя чувствовать себя живой впервые за годы. Желала, когда мы поменялись телами, и ты был терпелив, когда мог использовать. Когда учил меня контролировать твою магию, стоя за спиной, и твои руки направляли мои.

Интонация сорвалась, но я продолжала – отчаянно, неудержимо.

– Хотела тебя в хижине, когда ты держал меня ночью, и я притворялась спящей, только чтобы остаться в твоих объятиях подольше. Мечтала во Дворе Света, когда ты показывал мне свой мир, свою семью, когда Нейтан и Элио висели на тебе, и ты был не королём, а просто... дядей, который крадёт яблоки и рассказывает сказки.

Пальцы сжались на его рубашке, впились в ткань, держась, будто он был единственным, что не давало мне утонуть.

– Хотела на корабле, когда ты избегал меня и подтрунивал. Когда смотрел на меня так, будто я была не просто девушкой, а всем.

Слёзы капали на его грудь, оставляя мокрые пятна на разорванной рубашке.

– И я ненавижу себя за это! Ненавижу, что хотела тебя, пока Джаспер страдал. Что теряла себя в твоих прикосновениях, пока он умирал на арене. Что влюбилась в тебя, когда должна была любить только его.

Фразы сломались окончательно, превратились в рыдание.

– Но я не могу остановить. Не могу перестать хотеть тебя. Даже сейчас, когда он смотрел на меня так, будто я – предательница. Даже когда метка горит на спине, обнажая правду перед всеми. Даже когда знаю, что это разрушит его... я всё равно выбираю тебя.

Я подняла голову, встретившись с его взглядом сквозь солёные капли, и в груди что‑то раскрылось – болезненно, освобождающе.

– Потому что ты заставил меня почувствовать, что я больше, чем оружие Ордена. Больше, чем девушка, что ждёт, пока кто‑то другой сделает её счастливой. Ты показал мне, что я могу гореть, а не просто тлеть. Что я могу хотеть для себя, а не из долга.

Секунда молчания. Слова стали тише, дрожащими.

– И я боюсь этого огня, Алистор. Пугает мысль, что он сожжёт меня дотла. Что я потеряю себя в тебе. Что ты – бессмертный, а я – мгновение в твоей вечности.

Ладони скользнули по его лицу, обхватывая, держа так, будто он мог исчезнуть.

– Но даже зная это... я выбираю тебя. Снова и снова. Потому что с тобой я чувствую себя собой. Настоящей. Без масок. Без страха быть недостаточно хорошей, недостаточно сильной, недостаточно правильной.

Я прижалась лбом к его лбу.

– Так что да. Я хочу тебя. Люблю тебя. Выбираю тебя. И пусть весь мир считает меня чудовищем за это – мне всё равно. Потому что ты – единственный, кто заставил меня поверить, что я достойна быть любимой. Не за то, что сделала. Не за то, кем должна стать. А просто за то, кто я есть.

Последние слова вырвались шёпотом, сломленным и обнажённым.

– И это пугает меня больше всего. Потому что я больше не могу представить жизнь без тебя. А ты... ты можешь уйти, устать. Найти кого‑то ещё за свои столетия. И я останусь с этой меткой, с этой пустотой, зная, что отдала тебе всё, а ты... просто ушёл.

Секунда безмолвия, а потом – рыдание вырвалось громкое, некрасивое, настоящее.

– Так что не уходи. Пожалуйста. Даже если я попрошу. Даже если испугаюсь и попытаюсь оттолкнуть. Не отпускай меня. Потому что я не выдержу потерять тебя. Не после того, как узнала, каково это – гореть.

Молчание.

Потом его объятия крепко сомкнулись вокруг меня, притянули так близко, что не осталось ни дюйма пространства.

И его сломленный голос прозвучал у самого уха:

– Никогда, слышишь меня, красавица? Никогда не уйду. Можешь отталкивать, злиться, бояться – я останусь. Буду ждать, буду сражаться, буду твоим, пока дышу. И даже после.

Его рот накрыл мой – отчаянно, жадно, обещающе.

И в этом поцелуе было всё – признание, прощение, обещание.

Что мы выбрали друг друга.

Я ответила, сжав его лицо ладонями, впиваясь пальцами в рыжие пряди, притягивая ближе, ближе.

Поцелуй углубился, языки сплелись, и метка на спине вспыхнула таким жаром, что я задохнулась, прерывая поцелуй.

Наши лбы соприкоснулись, тяжело дыша.

– Я люблю тебя, – сказал он просто, без усмешек, без игр. – Знаю, что рано. Знаю, что пугает. Но люблю. И буду любить, даже если мир рухнит.

Слёз не осталось, и я улыбнулась.

– Я тоже, – выдохнула я. – Влюбилась. В трикстера с серебряными глазами и улыбкой, обещающей хаос.

Усмешка тронула его губы – та самая, лисья – и он поцеловал мой лоб.

– Тогда останься. Со мной.

Я закрыла глаза, прижимаясь к его груди, слушая, как ровно и живо бьётся его сердце.

***

Между нами, что‑то изменилось – воздух стал плотнее, словно перед грозой, когда каждый вдох даётся с трудом, а кожа покрывается мурашками от предчувствия.

Его ладони скользнули вдоль позвоночника – медленно, прослеживая каждый позвонок, оставляя за собой след жара – и когда пальцы коснулись метки чуть выше лопатки, под кожей вспыхнуло пламя, прокатившееся по венам и взорвавшееся где‑то в основании черепа, растекаясь вниз до кончиков пальцев.

Воздух застрял в горле, спина выгнулась сама, помимо воли, и из губ вырвался тихий стон – непроизвольный и беспомощный.

– Алистор...

Имя прозвучало как молитва, и я ощутила, как по коже прокатилась дрожь – не от холода, а от того, как он отреагировал.

Гортанный звук, низкий, вибрирующий где‑то глубоко в груди, вырвался прежде, чем его дыхание коснулось моего уха – горячее, обжигающее, оставляя след на чувствительной коже.

– Я хочу тебя, – тон упал до низкого рычания, без обиняков, каждое слово чёткое, как удар. – Сейчас. Здесь. На этом гребаном столе, среди разбитой посуды и пролитого вина.