Так что я проглотила вопрос, заставила себя вытолкнуть другой – безопаснее, проще:
– Ты... ты проверишь его? Джаспера? Убедишься, что всё в порядке?
Пауза.
Долгая, тяжёлая секунда, в которой серебряные глаза смотрели прямо в мои, и я знала – он понял. Понял, что я хотела спросить на самом деле. Понял и не сказал.
Усмешка вновь коснулась его губ, почти незаметная.
– Конечно, – слово вышло слишком легко, слишком просто, и от этой простоты что‑то в груди сжалось. – Пойду присмотрю за охотником.
«Охотником».
Между нами, невидимой стеной, повисла вежливая и холодная дистанция, и я почувствовала острый, режущий укол, будто тонкое лезвие скользнуло между рёбер и нашло сердце.
– Но прежде...
Рука скользнула в карман, и он извлёк амулет.
Изящный, на тонкой цепочке, что переливалась жидким металлом. Точно такой же, как тот, что я видела на его шее под распахнутым воротом рубашки – амулет, блокирующий связь, хранящий приватность там, где магия стирала границы.
Сердце забилось чаще и мир сузился до этого маленького серебряного круга, качающегося на цепи между его пальцев.
– У тебя... – голос сорвался, застрял в горле, и я сглотнула, заставляя слова выйти наружу. – У тебя был второй?
Вопрос вышел тихим, почти шёпотом, но в нём читался шок и недоверие.
Всё это время.
Всё это время у него был способ дать мне приватность, разорвать связь, что позволяла ему чувствовать каждую мою эмоцию, каждый всплеск желания, страха, стыда.
И он не дал.
Спокойные, непроницаемые серебряные глаза встретились с моими, но в их глубине мелькнуло что‑то похожее на вину, быстро скрытое за маской лёгкой усмешки.
– Да, – ответил он просто, без оправданий, без объяснений. – Был.
Он провёл рукой по волосам, взъерошивая рыжие пряди, и на секунду – всего на одну – маска соскользнула. Голос стал тише, срываясь на краях, и в нём прорвалось что‑то тёмное, обнажённое, как открытая рана.
– Нравилось знать, что ты чувствуешь, – признался он, и каждое слово падало между нами тяжёлым камнем. – Нравилось видеть, как ты реагируешь на меня – дыхание учащается, зрачки расширяются, щёки вспыхивают, – даже когда пыталась скрыть. Нравилось это преимущество, этот контроль.
Пауза, долгая и мучительная, и серебряные глаза впились в мои – без усмешки, без игры, только правда, голая и беспощадная.
– Несправедливо? – голос стал жёстче. – Абсолютно. Манипулятивно? Безусловно. Я – трикстер, Аделин. Лжец по своей природе, существо, сотканное из обмана и теней. И я использовал каждое преимущество, что имел, каждую лазейку, каждую слабость... чтобы...
Он не договорил, но слова повисли между нами, незавершённые и от того ещё более болезненные.
Чтобы пробраться под твою кожу.
– Ты... ты отвратителен, – прошептала я, и голос дрожал от ярости и боли. – Всё это время ты лгал! Притворялся!
– Не притворялся, – перебил он жёстко. – Чувства настоящие, Аделин. Всё остальное – да, манипуляция. Но то, что я чувствую... это единственная правда, что у меня есть.
Он поднялся, отступая к двери.
– И именно поэтому я даю тебе медальон сейчас. Потому что ты заслуживаешь приватности. Заслуживаешь не чувствовать моё присутствие, когда будешь рядом с ним. Медальон блокирует связь – но не разрывает полностью. Для этого нужен второй артефакт. Но хотя бы так... ты будешь свободна от моего невидимого присутствия. От того, чтобы я чувствовал каждый твой вздох рядом с ним.
Голос сломался на последнем слове, и он отвернулся резко, пряча лицо.
– Спи, Аделин. Завтра будет тяжёлый день.
Рука легла на ручку двери.
– А я пойду проверю охотника. Как обещал. И кстати, тебя ещё ждёт разговор про твоего одноглазого пирата. А теперь спи.
Он замер на пороге, не оборачиваясь, и голос прозвучал тихо – почти для себя, но я услышала:
– Если бы мог вернуться в тот день в хижине... отдал бы медальон сразу. Не стал бы красть то, что ты не предлагала сама.
Пауза.
– Но не жалею ни о дне, что провёл рядом. Даже если ты возненавидишь меня за них.
– Алистор... – начала я, но он уже вышел, закрыв дверь с тихим щелчком.
И я осталась одна – с медальоном на шее, что он скрывал всё это время, и с яростью, что смешивалась с болью, виной, путаницей.
Засыпая, я думала не о Джаспере, что спал в соседней каюте. А о серебряных глазах и лисьей усмешке, что преследовали даже в темноте.
***
– Аделин. Аделин, проснись.
Голос пробился сквозь густой туман сна, тихий и настойчивый, а рука легла на плечо, осторожно встряхивая.
Я рывком открыла глаза, и несколько секунд мир плыл перед взглядом в дезориентирующем калейдоскопе образов, пока сердце колотилось где‑то в горле. Незнакомые стены, запах сандала и моря, мерная качка корабля – всё складывалось медленно, по кусочкам.
Каюта Лиса.
Над койкой склонился Эш с растрепанными тёмными волосами и серьёзным лицом, в глазах которого читалось что‑то тревожное.
– Твой человек очнулся, – коротко сказал он, и этих слов было достаточно.
Я сорвалась с кровати, даже не думая о сапогах. Эш посторонился, молча пропуская меня в коридор, где холодное дерево обжигало ступни, а неровности впивались в кожу, но я не чувствовала боли, не замечала ничего, кроме одной цели, звучавшей в голове оглушающим набатом.
Дверь моей каюты была приоткрыта, и я влетела внутрь, замирая на пороге от увиденного.
Джаспер сидел на краю койки, согнувшись вперёд так, что локти упирались в колени, а голова была опущена, пряча лицо.
Вейрон стоял рядом, положив руку на его плечо и говоря что‑то тихое и успокаивающее, но Джаспер не реагировал, только неподвижно сидел, дыша тяжело и прерывисто, словно каждый вдох давался через силу.
Но он был в сознании – живой, бодрствующий, здесь.
Обернувшись на звук моих шагов, Вейрон тихо выдохнул моё имя, и на лице мелькнуло облегчение.
Джаспер медленно поднял голову, и его глаза, что когда‑то смотрели на меня с теплотой, заботой и обещанием защиты, были пустыми и мёртвыми, словно что‑то внутри выгорело дотла и больше никогда не вернётся.
Горло болезненно сжалось, перекрывая дыхание, но я не дала эмоциям вырваться наружу, только сглотнула комок и шагнула вперёд, протягивая к нему руки.
– Джаспер, – имя вырвалось хриплым ломким шёпотом, едва слышным.
Он не ответил, только продолжал смотреть на меня, и в этом взгляде не было вчерашнего узнавания, не было радости.
– Джаспер, это я, – я шагнула ближе, ещё один шаг, пока не оказалась у койки, руки потянулись к нему сами. – Аделин. Я здесь. Я нашла тебя.
Вейрон выпрямился, отступил на шаг, давая мне место, и янтарные глаза смотрели с сочувствием, смешанным с чем‑то похожим на предупреждение.
– Он в шоке, – сказал он тихо, почти извиняющимся тоном. – Физически стабилен, но ментально... – пауза, и он покачал головой. – Не знаю, что они с ним там делали, но это оставило глубокий след.
Я кивнула, не в силах оторвать взгляд от Джаспера, и медленно опустилась на край койки, осторожно, чтобы не причинить боль.
– Джаспер, – повторила я мягче, и рука потянулась к его лицу, пальцы коснулись щеки нежно, поглаживая. – Я здесь, всё кончилось. Ты в безопасности.
Он дрогнул под прикосновением – еле заметно, но я почувствовала – и глаза наконец сфокусировались на мне, медленно, словно пробиваясь сквозь туман.
– Аделин? – голос вышел хриплым, сорванным. – Ты... правда, настоящая?
Горло сжалось, но я удержала слёзы внутри, кивнула отчаянно и прижалась лбом к его плечу осторожно, чтобы не задеть раны.
– Настоящая, – прошептала я в его кожу, и голос сломался окончательно. – Я здесь. Я правда здесь.
Его рука поднялась – медленно, дрожа – и коснулась моих волос неуверенно, словно боясь, что я исчезну, если сожмёт слишком крепко. Пальцы зарылись в тёмные пряди, прижали голову к себе, и я услышала, как дыхание сорвалось, как из груди вырвался звук – полузадушенный всхлип, смешанный со стоном облегчения и боли одновременно.
