А Лис... Лис был огнём. Он раздражал, провоцировал, ломал все мои стены одной усмешкой. Но рядом с ним я чувствовала себя живой – не просто существующей, а живой каждой клеткой.

Рука Джаспера дёрнулась в моей слабо, рефлекторно.

Я замерла, устремив взгляд на его лицо.

Веки задрожали, медленно, с усилием приоткрылись. Карие глаза – затуманенные, не сфокусированные – скользнули по каюте, не останавливаясь ни на чём, пока не нашли меня.

Секунда, две.

Узнавание пришло медленно, пробиваясь сквозь туман снотворного и боли. Губы приоткрылись, и голос вышел хриплым шёпотом, едва слышным:

– Аделин?

Вопрос, надежда, недоверие – всё смешалось в одном слове.

Горло сжалось, но я улыбнулась, первый раз за весь этот кошмарный день.

– Да, – прошептала я, сжимая его руку крепче. – Это я, Джаспер, я здесь.

Что‑то в его взгляде сломалось – стена, державшаяся слишком долго.

– Ты... настоящая? – голос дрожал. – Не сон? Не иллюзия?

– Настоящая, – я наклонилась ближе, свободной рукой гладя его щёку. – Обещаю. Я пришла за тобой. Мы вытащили тебя оттуда. Ты в безопасности.

Дыхание сорвалось на всхлип, и его рука сжалась на моей так сильно, что кости затрещали, но я не отдёрнулась, только крепче держалась в ответ.

– Я думал... – голос сломался окончательно. – Думал умру там. Думал никогда не увижу тебя снова.

– Но ты выжил, – прошептала я. – Ты сражался и выжил, Джаспер. Самое страшное позади.

Он закрыл глаза, и по вискам потекла тихая, беззвучная, одинокая слеза.

– Не отпускай, – выдохнул он. – Пожалуйста... не отпускай меня, Аделин.

– Не отпущу, – пообещала я, и сердце разрывалось пополам. – Никогда не отпущу.

Ложь.

Или правда?

Я не знала.

Его дыхание начало выравниваться, веки снова тяжелели – снотворное возвращало его в объятия сна.

– Аделин... – прошептал он в последний раз, едва слышно. – Люблю тебя... всегда любил...

Голос затих, дыхание стало глубже и ровнее. Он снова спал. А я сидела, держа его руку, и смотрела на его лицо – измученное, но мирное наконец. И не знала, что ответить на те слова.

Потому что в груди, там, где должно было быть облегчение и радость от воссоединения с человеком, которого любила десять лет... была только пустота.

И острая, режущая вина.

***

Мысли плыли медленно, вязко, не складываясь в связные цепочки.

Усталость давила на плечи свинцовой тяжестью, веки закрывались, но я не могла заставить себя уйти.

Боялась.

Боялась, что если отпущу его руку, если отойду хоть на шаг, то всё окажется сном. Он исчезнет, растворится, и я проснусь одна, и весь этот кошмар начнётся сначала.

Так я сидела, борясь со сном, пока дверь тихо, почти беззвучно не открылась.

Обернулась.

На пороге стоял Лис.

Белая рубашка – чистая, контрастирующая с загорелой кожей, расстёгнутая у горла достаточно, чтобы обнажить ключицы – сидела на нём свободно, рукава закатаны до локтей, открывая предплечья с тонкими шрамами. Влажные волосы цвета закатного пламени зачёсаны назад, оставляя мокрые следы на воротнике и источая слабый запах морской соли и чего‑то пряного. Он успел смыть с себя кровь и грязь дня, но напряжение в линии плеч выдавало, что покой ему не дался.

Лицо всё ещё бледное, под глазами тёмные круги, но взгляд ясный, сосредоточенный.

В руках он держал небольшой деревянный поднос с миской дымящегося супа, кусками хлеба, кружкой воды.

– Принёс еду, – сказал он тихо, шагая внутрь. – Ты не ела с утра, а сейчас уже за полночь.

Поставил поднос на стол у стены, повернулся ко мне.

– Нужно поесть, Аделин. Иначе завтра не сможешь встать.

Я посмотрела на поднос, потом на него.

– Я... не голодна.

– Знаю, – он присел на корточки рядом с койкой, оказавшись на уровне моих глаз. – Но тело нуждается в пище, даже если нет аппетита. Несколько ложек. Ради меня.

Серебряные глаза смотрели с мягкой настойчивостью, и я медленно кивнула, не в силах спорить.

Лис поднялся, взял миску, вернулся и протянул мне.

– Ешь. Я посижу рядом, если не возражаешь.

Взяла миску дрожащими руками и медленно, через силу начала есть. Каждая ложка бульона разливалась внутри приятным теплом, прогоняя холод.

Лис сидел на стуле молча. Взгляд его иногда скользил к Джасперу, задерживался, потом возвращался ко мне.

В воздухе между нами повисло что‑то тяжёлое, невысказанное и болезненное.

Я доела половину миски и протянула обратно.

– Достаточно, – прошептала я.

Он взял её, поставил на поднос, потом повернулся ко мне снова.

– Тебе нужно поспать, – сказал он твёрдо. – Сейчас.

– Я не могу оставить его, – ответила я, и голос дрогнул. – Не могу. Вдруг...

– Вейрон будет проверять каждый час, – перебил он мягко. – Я тоже загляну. Если что‑то изменится – мы немедленно тебя позовём, обещаю.

Он протянул руку, коснулся моего плеча.

– Аделин, я вижу ты на пределе. Если не отдохнёшь сейчас, то завтра не сможешь быть рядом с ним. А ему нужна ты – живая, здоровая, способная поддержать, когда он проснётся.

Спорить с Лисом было бесполезно. Я чувствовала это по стальным ноткам, прорывавшимся сквозь бархатную мягкость голоса, по непоколебимому упрямству, горевшему в глубине серебряных глаз.

– Алистор...– начала я, но он не дал договорить.

В одно движение, легко и непринуждённо подхватил меня на руки.

– Тише, красавица, – он усмехнулся той самой лисьей усмешкой, что обещала проказы. – Разбудишь спящего. А ему нужен покой.

Развернулся к двери, неся меня как ребёнка, и тон стал легче, игривее.

– Видишь ли, я пробовал попросить вежливо, аргументированно убедить, даже логику применил. Но ты упрямая до невозможности. Так что приходится переходить к методам более... физическим.

– Поставь меня! – шипела я, пытаясь вырваться, но хватка была железной. – Я могу идти сама!

– Могла бы, – согласился он, выходя в коридор. – Но не пойдёшь. Знаю тебя, красавица. Останешься сидеть рядом с ним до утра, пока не свалишься в обморок от усталости. И потом кто будет за тобой ухаживать? Я? – Он притворно вздохнул. – Хотя, если честно, идея не так уж плоха.

Он нёс меня по коридору уверенными шагами, и я видела, как матросы, встречающиеся на пути, ухмылялись и отводили взгляды, делая вид что ничего не видят.

– Ты невозможный, – прошипела я, сдаваясь.

– Знаю, – он подмигнул. – Но ты всё равно не можешь устоять перед моим обаянием.

Дверь его каюты открылась сама – магия, лёгкая вспышка света – и он внёс меня внутрь, пнув дверь ногой назад, чтобы она закрылась.

Опустил на кровать мягко, осторожно, будто боялся сломать.

Присел на корточки перед койкой и руки метнулись к моим сапогам.

– Что ты... – начала я, но он уже стягивал первый сапог – ловко, проворно, бросил в угол с глухим стуком.

Второй последовал следом.

Потом пальцы скользнули к поясу с ножнами на моей талии, расстегнули пряжку одним точным движением и сняли весь пояс вместе с клинками.

– Алистор! – попыталась я отстраниться, но он уже тянулся выше.

Стянул кожаный шнурок с моей косы, и волосы рассыпались по плечам мягкими волнами.

Он выпрямился, скрестив руки на груди, и посмотрел сверху вниз с лёгкой усмешкой.

– Вот. Теперь спи.

– Ты просто приказываешь мне спать? – я приподняла бровь, устало, но с вызовом.

– Именно, – он наклонился, убирая прядь волос с моего лица, и пальцы задержались на щеке тёплым прикосновением. – И, если ослушаешься... – он сделал паузу, усмешка стала шире, – привяжу к кровати. У меня есть верёвки. Хорошие. Прочные.

Тон был игривым, но в серебряных глазах читалась серьёзность.

Он действительно это сделает, если придётся.

Я выдохнула, сдаваясь окончательно, и легла на подушку. Что‑то сжалось в груди – острое, режущее. На языке вертелся вопрос, что нестерпимо жёг горло.

«Останешься?»

Одно слово. Всего одно слово, но я не могла его произнести. Потому что если он скажет «да» – это будет предательством Джаспера, лежащего раненым в соседней каюте. А если скажет «нет» – я не выдержу ещё одну потерю сегодня.