– Хотя, – голос понизился, стал бархатным, – если хочешь присоединиться... я не против. Места хватит. Тесновато будет, конечно, но я не жалуюсь.

Щёки вспыхнули огнём. Неспешно разжала руки, пытаясь отстраниться, вернуть хоть каплю самообладания.

Мокрая туника липла к телу, вода капала с волос прямо ему на грудь, пена пузырилась между нами. Щёки горели так, что казалось – можно было бы вскипятить воду в кадке одним только жаром, разливающимся по лицу.

– Прости, я... не подумала, просто... – слова путались, застревали в горле. – Ты проснулся, и я... боги, я даже не спросила как ты себя чувствуешь, рана, магия...

Попыталась выпрямиться, оттолкнуться от края кадки, выбраться из этого нелепого положения.

Но его руки на моей талии сжались крепче – не больно, но настойчиво, не давая ни дюйма свободы.

– А знаешь что, красавица? – голос стал ниже, бархатнее, и в серебряных глазах вспыхнуло что‑то игривое, тёплое. – Я передумал.

Сердце пропустило удар.

– Что... передумал?

Усмешка расцвела на его губах плавно – та самая, проказливая, обещающая неприятности.

– Насчёт того, чтобы ты потёрла мне спинку.

Пауза, и большой палец провёл по моей талии через мокрую ткань – почти лениво, но от этого прикосновения мурашки побежали по коже.

– Думаю, будет честнее, если ты составишь мне компанию. Раз уж ты так отчаянно хотела убедиться, что я жив и здоров... – голос понизился до интимного шёпота, – проверь лично. Тщательно.

Рывок – неожиданный, но не резкий – и равновесие уплыло.

Ахнула, руки инстинктивно вцепились в его плечи, но было поздно. Вода приняла меня с громким всплеском, окатила горячей волной с головы до ног, залилась в нос, рот, уши.

Захлебнулась, попыталась выбраться, оттолкнуться, но его руки обвились вокруг меня крепче, притянули спиной к его груди, усаживая между его ног.

– Лис! – возмущение вырвалось сквозь кашель. – Ты... я же в одежде! Совсем! Ты не можешь просто...

– В мокрой одежде, – поправил он, и в голосе слышалась плохо скрытая усмешка. – Которая, если ты не заметила, стала абсолютно прозрачной и прилипла так, что скрывает ровно ничего. Так что какая, собственно, разница?

Его подбородок лёг на моё плечо, щетина царапнула кожу, и губы коснулись изгиба между шеей и плечом – не поцелуй, просто прикосновение, лёгкое, почти невесомое.

– Расслабься, красавица, – прошептал он тише, и насмешливость растворилась, уступая место чему‑то более мягкому, искреннему. – Просто... побудь со мной. Вот так. Мне... не хватало этого. Тебя.

Ладони на моей талии разжались, переместились выше, обнимая бережно, не требовательно – просто держа, якорем в тёплой воде.

– Боги, – пробормотала я, и щёки вспыхнули ещё сильнее. – Сапоги... я в сапогах...

Его грудь вздрогнула за моей спиной – он сдерживал смех.

– Заметил. Весьма... экзотичное дополнение к купанию.

– Не смейся! – я попыталась дотянуться до голенища, расстегнуть шнуровку, но позиция была неудобной, руки скользили по мокрой коже, пальцы не слушались.

– Позволь, – его голос стал мягче, и руки отпустили мою талию.

Он наклонился вперёд, обхватил мою ногу под коленом, поднял из воды, устраивая на краю кадки. Вода полилась из сапога струйкой.

Пальцы переместились к шнуровке, начали расстёгивать – методично, развязывая узел за узлом.

– Неловко получилось, – пробормотала я, отводя взгляд.

– Очаровательно получилось, – поправил он, стягивая сапог с лёгким присасывающим звуком. – Ты бросилась ко мне так отчаянно, что забыла обо всём остальном. Это... трогательно, если честно.

Сапог упал на пол с мокрым шлепком. Он взял вторую ногу, повторил процесс.

Второй сапог присоединился к первому.

– Вот, – он опустил мою ногу обратно в воду, и руки вернулись на талию, притягивая меня снова к своей груди. – Теперь намного лучше. Комфортнее?

Я кивнула, не доверяя голосу.

Вода была горячей – почти обжигающе сначала, но тело быстро привыкло, расслабилось. Пар поднимался ленивыми клубами, оседал на коже мелкими каплями. Запах мыла – что‑то травяное, с ноткой мяты и кедра – окутывал, смешивался с его собственным, таким знакомым уже.

Откинула голову на его плечо, выдохнула долго, и что‑то внутри наконец отпустило.

Он живой.

Не умирает. Не бледный и неподвижный. Не проваливается в бездну сна, откуда может не вернуться.

– Как ты? – спросила я тихо, и голос предательски дрогнул. – Правда. Не шутки, не отговорки. Как ты себя чувствуешь?

Секунда молчания.

Потом его губы снова коснулись моей шеи – чуть выше, у линии волос.

– Устало, – ответил он честно. – Магия восстановилась, но... не полностью. Словно резервуар заполнен наполовину, и требуется время, чтобы долить до краёв. Рана затянулась, шрам останется, но боли почти нет.

Пауза, и руки сжали меня крепче.

– Но я жив благодаря тебе. Ты вытащила меня, остановила, когда я собирался сгореть дотла. Сидела рядом, пока я спал, и твоё присутствие... оно тянуло обратно. Каждый раз, когда я проваливался слишком глубоко, я чувствовал тебя. Через связь. Якорем, что не давал утонуть окончательно.

Голос стал тише, уязвимее.

– Так что... спасибо, Аделин. За то, что не ушла. За то, что осталась, даже когда я не мог проснуться, даже когда ты боялась. Я чувствовал твой страх. Каждую ночь. Каждый раз, когда ты проверяла дыхание, пульс. И мне... жаль, что заставил пройти через это.

Слова легли тяжело, выбили всё что я могла сказать в ответ.

Перехватила его руки своими, переплела пальцы, сжала крепко.

– Не извиняйся, – прошептала я. – Ты выжил. Это единственное, что имеет значение. Я бы сидела рядом хоть месяц, если потребовалось бы. Лишь бы ты... лишь бы не потерять тебя.

Последние слова вырвались сами, и я замерла, осознавая что сказала.

Не потерять тебя.

Когда он стал настолько важен, что мысль о его смерти разрывала на части?

Через связь я почувствовала ответ – вспышку чего‑то яркого, тёплого, что обожгло изнутри.

Он прижался лбом к моему затылку, дрожаще выдохнул.

– Ты погубишь меня, красавица, – прошептал он, и голос сорвался на полушёпот. – Совершенно, окончательно погубишь. И я... я буду счастлив умереть от этого.

Мы сидели так – переплетённые, в тёплой воде, окутанные паром и тишиной.

Время растянулось, потеряло чёткость. Может, прошла минута, может, десять. Не важно.

Его прикосновения не торопились – от запястий к локтям и обратно, поглаживая, будто запоминая каждую линию.

Потом одна рука переместилась ниже, нашла край мокрой туники, начала осторожно задирать ткань вверх.

Я инстинктивно напряглась.

– Лис...

– Тише, – прошептал он успокаивающе, целуя шею. – Доверься мне. Позволь... позволь мне позаботиться о тебе. Хотя бы так.

Рука переместилась под ткань, легла на живот – тёплая, большая, шершавая от мозолей. Просто лежала, не двигаясь, давая мне привыкнуть.

– На корабле трудно с некоторыми вещами, – продолжил он тихо, и большой палец начал вычерчивать размеренные круги на моей коже. – С горячей водой, мылом, возможностью нормально помыться. Ты работала весь день, устала, покрылась солью и пылью.

Губы переместились выше по шее, к уху.

– Так позволь... позволь мне потереть тебе спинку. Это меньшее, что я могу для тебя сделать. После всего.

Я закрыла глаза, чувствуя как сердце колотится всё быстрее.

– Ладно, – выдохнула я. – Ладно.

Его ладони вновь переместились к краю туники, не торопясь, давая возможность остановить на каждом дюйме, потянули ткань вверх.

Я подняла руки, помогая, и мокрая туника была стянута через голову, брошена за борт кадки со шлепком.

Прохладный воздух коснулся обнажённой кожи груди, и я инстинктивно прикрылась руками.

– Не прячься, – прошептал он, и пальцы мягко отвели мои руки в стороны. – Ты прекрасна. Каждый раз... каждый раз забираешь дыхание.

Он потянулся к краю кадки, где лежал кусок мыла – светло‑коричневый, пахнущий травами.