Вернулась в каюту, села на край кровати и начала бережно надевать кольца обратно на его пальцы. Каждое на своё место. Потом осторожно приподняла его голову, надела кожаные шнурки с амулетами на шею, уложила кристаллы на обнажённую грудь рядом со шрамом от стрелы. Они слабо вспыхнули тёплым, золотистым светом. Магия отозвалась, и через связь я почувствовала – изменение. Тонкое, но ощутимое. Словно поток магии, что тёк медленной струйкой, расширился и ускорился.

Амулеты помогают. Они работают.

– Давай, – прошептала я, сжимая его руку в своей. – Давай, Алистор. Возвращайся. Пожалуйста.

Тишина.

Дыхание осталось ровным и глубоким. Но что‑то... что‑то едва уловимо сдвинулось. Он ближе. Не так глубоко, как был.

Я выдохнула долго и дрожаще, и прижала его руку к своей щеке.

***

К вечеру Рэдли постучала в дверь каюты.

Я открыла, и она окинула меня оценивающим взглядом – задержалась на тёмных кругах под глазами, на растрёпанных волосах, на руках, что дрожали от усталости.

– Нужно перенести его, – сказала она без предисловий. – В его каюту.

Я моргнула, не сразу понимая.

– Что?

– Ему нужна его комната, – повторила Рэдли терпеливо. – Моя каюта хороша для экстренного лечения, но не для долгого восстановления. У него там кровать больше, вещи, пространство. Да и мне... – она устало усмехнулась, – нужен нормальный отдых. Последние дни я почти не спала, латая «Серебряную чайку».

Вина кольнула остро.

– Прости, – выдохнула я. – Я не подумала. Конечно, перенесём.

Рэдли кивнула, позвала Вейрона и ещё трёх матросов.

Они вошли, осторожно подняли Лиса, понесли через коридор.

Я шла следом, сжимая кулаки, наблюдая, как его голова безвольно качалась на плече Вейрона, как рыжие волосы спутались, падая на бледное лицо.

Дверь в каюту Лиса была приоткрыта.

Я вошла первой.

Комната встретила знакомым хаосом – артефакты на полках, книги, сложенные стопками на полу, карты на стенах. Кровать широкая, с тёмными простынями и множеством подушек.

Матросы уложили его осторожно, поправили одеяло, отступили.

Рэдли задержалась у двери, посмотрела на меня.

– Останешься с ним?

Вопрос прозвучал не как вопрос. Скорее как констатация факта.

Я кивнула.

– Да.

Она понимающе и тепло усмехнулась.

– Тогда перенеси свои вещи сюда. И будь как дома.

Развернулась, направляясь к выходу, но на пороге остановилась.

– И, Аделин? Не терзай себя. Он проснётся, обещаю.

Дверь закрылась за ней с тихим щелчком.

***

Я тут же перенесла свои немногочисленные вещи. Уложила их на стул в углу, развесила тунику на спинке.

Потом вернулась к кровати, где Лис лежал неподвижно, утонув в тёмных простынях и подушках.

Села на край, просто глядя.

В его комнате было... иначе. Уютнее, безопаснее. Словно стены хранили его присутствие, его магию, его дух.

Запах корицы и дыма был здесь сильнее. Ловцы снов над кроватью качались от лёгкого ветерка, проникавшего через щель в иллюминаторе, перья тихо шелестели.

Я легла рядом – поверх одеяла сначала, держась на расстоянии.

Но через час, когда наступила ночь и усталость навалилась свинцовой тяжестью, я сдалась.

Забралась под одеяло, придвинулась ближе.

И он... он снова отреагировал.

Рука метнулась, нашла меня, легла на талию. Притянула ближе – неосознанно, инстинктивно, словно тело знало, что я здесь, и не хотело отпускать.

Замерла, затаив дыхание.

Он развернулся на бок, лицом ко мне, обнял крепче, уткнулся лбом в мои волосы. Вздохнул глубоко и довольно. И провалился обратно в целительный сон, держа меня в объятиях.

Лежала неподвижно, чувствуя тепло его тела, ровное дыхание на затылке, вес руки на талии.

Правильно.

Это чувствовалось правильно.

Не страшно. Не неловко. Просто... правильно.

Словно я всегда должна была оказаться здесь. В его объятиях. В его комнате. Рядом с ним.

Связь пульсировала между нами – теплее, чем раньше. Ближе.

Я закрыла глаза, позволяя себе расслабиться полностью впервые за дни.

– Просыпайся, – прошептала я в темноту. – Пожалуйста, Алистор. Просыпайся скорее.

Ответа не было. Только дыхание, биение сердца под ухом, тепло, окутывавшее со всех сторон.

И я провалилась в сон, чувствуя себя... дома.

Впервые за десять лет.

***

День выдался суматошным.

С самого рассвета палуба гудела как растревоженный улей – Рэдли орала команды охрипшим голосом, матросы бегали, натягивая канаты, боцман ругался на чём свет стоит, чиня мачту. Где‑то в трюме что‑то грохотало, на камбузе кок жарил рыбу, и запах дыма смешивался с солёным ветром.

Я крутилась между всеми – таскала, подавала, держала, драила. Руки онемели, спина ныла, волосы выбились из косы и лезли в лицо. Некогда было даже спуститься вниз, проверить его.

Только через связь – быстрый импульс, проверка. Спит. Дышит. Всё стабильно.

День катился к вечеру, солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо в багровые полосы. Волокла последнюю доску к боцману, когда...Что‑то изменилось.

В груди, связь.

Она пульсировала иначе – ярче, теплее, живее. Словно что‑то проснулось, шевельнулось, потянулось навстречу.

Замерла посреди палубы, с грохотом роняя доску. Прижала ладонь к груди, чувствуя, как сердце колотится всё быстрее.

Он... он ближе. Намного ближе, чем был.

И тут до меня донеслось.

Голос.

Тихий, приглушённый расстоянием и стенами, но узнаваемый. Низкий, бархатный, с той самой небрежной интонацией.

Напевает.

Какую‑то мелодию – лёгкую, игривую, про море и звёзды.

Лис.

Он проснулся.

Радость взорвалась в груди, такая яркая и острая, что перехватило дыхание.

Сорвалась с места и понеслась через палубу к люку. Матросы шарахались в стороны, Вейрон крикнул что‑то вслед, но я не слышала.

Только его голос. Только эта мелодия, что лилась откуда‑то из коридора.

Влетела в проход, пробежала к его комнате, распахнула дверь и замерла на пороге.

В углу, у иллюминатора, стояла объёмная деревянная кадка. Самодельная ванна, которую матросы притащили боги знают откуда. Пар поднимался лёгкими клубами, запах мыла и чего‑то травяного заполнял комнату.

А посреди кадки, по шею в пенной воде, сидел Лис.

Живой, бодрствующий, мокрые рыжие волосы зачёсаны назад, капли воды скатываются по обнажённым плечам, по груди, где шрам от стрелы розовеет на загорелой коже. Руки лежат на краях кадки, кольца на пальцах блестят в лучах заката, пробивающихся через иллюминатор.

Он обернулся на звук распахнувшейся двери, и серебряные глаза встретились с моими.

Улыбка расцвела неспешно, довольная, до боли знакомая.

– О, Аделин! – протянул он с притворным изумлением, откидываясь на край кадки. – Как вовремя. Не потрёшь спинку?

Я не ответила.

Просто бросилась вперёд.

Через комнату, не думая, не соображая – только инстинкт, желание убедиться, что он настоящий, живой, здесь.

– Алистор!

Имя вырвалось радостным, отчаянным криком и я обрушилась на него, обхватывая руками за шею, чуть ли не падая прямо в кадку вместе с ним.

Вода плеснула через край, залила пол. Пена попала мне на тунику, волосы, лицо. Его мокрая кожа была горячей под ладонями, твёрдой, реальной.

– Эй, эй, красавица! – рассмеялся он, хватая меня за талию, удерживая от полного погружения в ванну. – Я ценю энтузиазм, правда ценю, но, может, не стоит тонуть в моей ванне? Одного утопления с тебя хватит.

Руки держали меня крепко, не давая упасть и одновременно прижимая ближе.

Отстранилась на дюйм, задыхаясь, и сознание начало медленно возвращаться.

Я... я висела над ним, руки на его мокрых плечах, лицо в паре дюймах от его лица. Туника промокла насквозь, прилипла к телу. Вода капала с меня обратно в кадку. Между нами пузырилась пена.

Он смотрел снизу вверх – серебряные глаза искрились весельем, губы растянуты в той самой проказливой усмешке.