– Два...

Я наклонилась ближе, коснулась лбом его виска, прижалась, чувствуя холодный пот на коже.

– Я здесь, – прошептала я, и голос дрогнул. – Я с тобой, держись за меня.

Его пальцы сжались на моих так сильно, что кости хрустнули.

– Три!

Вейрон дёрнул щипцы резко, одним безжалостным движением.

Стрела вышла.

Крик разорвал воздух – нечеловеческий, полный такой первобытной агонии, что по коже побежали мурашки. Тело Лиса выгнулось так сильно, что Рэдли едва удержала его на месте, а из раны хлынула тёмная, почти чёрная кровь, смешанная с чем‑то маслянистым и вонючим.

Яд.

Он вытекал из раны густыми каплями, шипел, дымился, въедаясь в простыни, прожигая их насквозь.

Вейрон отбросил щипцы вместе с окровавленным наконечником стрелы в сторону и схватил один из пузырьков с зельем, приготовленным заранее.

– Держите его! – рявкнул он. – Сейчас будет ещё хуже!

Вылил содержимое прямо в открытую рану.

Лис заорал.

По‑настоящему заорал – так, что стены каюты, казалось, задрожали, а я зажмурилась, чувствуя, как слёзы текут по щекам неудержимым потоком.

Зелье шипело, пенилось, выжигая остатки яда из плоти, и запах стал ещё хуже – химический, едкий, заставляющий кашлять.

А потом – свет.

Белый, мягкий, тёплый свет начал проступать из глубины раны, пробиваясь сквозь почерневшую кожу тонкими лучами. Магия Света, всё это время боровшаяся с ядом, наконец вырвалась наружу, теперь, когда преграда была устранена.

Лис обмяк.

Тело, напряжённое до предела, расслабилось, руки безвольно упали на простыни, голова откинулась назад на подушку. Дыхание вырывалось прерывистыми хрипами, грудь вздымалась неровно, но он дышал, сердце билось – я чувствовала через связь, всё ещё державшую нас вместе тонкой пульсирующей нитью.

Ресницы дрогнули, серебряные глаза приоткрылись узкими щёлками, затуманенные, но видящие.

Губы шевельнулись, и голос вышел хриплым шёпотом, едва слышным.

– Красавица... ты снова... плачешь. Войдёт... в привычку.

Усмешка – слабая, едва различимая, но его.

Облегчение ударило так сильно, что я всхлипнула и рассмеялась одновременно – истерично и беспомощно.

– Ты... невыносимый... – выдавила я сквозь слёзы и смех. – Даже сейчас... шутишь...

– Моя... работа, – прохрипел он, и пальцы дрогнули, поднялись – медленно, с трудом – коснулись моей щеки влажной от крови ладонью. – Развлекать... красавиц.

Глаза снова начали закрываться.

– Нет! – я схватила его руку, прижала к своей щеке крепче. – Не закрывай глаза! Смотри на меня! Алистор, смотри!

Веки дрогнули, приподнялись с видимым усилием.

– Устал, – выдохнул он, и в голосе звучала такая глубокая усталость, что сердце рвалось на куски. – Очень... устал. Можно... поспать?

– Нет, – я отчаянно покачала головой. – Нельзя. Если заснёшь – можешь не проснуться. Понимаешь? Оставайся со мной, пожалуйста. Ради меня.

Он смотрел на меня долгим взглядом – серебро затуманено, но в глубине всё ещё теплилась та искра, делавшая его Лисом.

– Ради тебя, – повторил он медленно, словно пробуя слова на вкус. – Хорошая... мотивация.

Глубокий вдох – болезненный, хриплый, но полный. – Ладно, останусь.

И закрыл глаза.

– АЛИСТОР!

Но дыхание продолжалось – ровное, глубокое, уже без хрипов. Кровотечение замедлилось до тонкой струйки. Вейрон прижал к ране свежую тряпку, замер, наблюдая.

Секунда, две, пять и кровь остановилась.

– Боги, – выдохнул он с облегчением, откидываясь назад. – Он... стабилизировался. Магия Света начала работать. Медленно, но работает. Рана начнёт затягиваться. Не быстро – яд всё ещё в крови, будет мешать – но он выживет.

Рэдли выпрямилась, вытерла пот со лба тыльной стороной ладони, оставив на коже полосу сажи.

– Всё, – выдохнула она. – Худшее позади.

Вейрон опустился на стул рядом с кроватью, закрыл лицо руками на долгую секунду, и его плечи дрогнули.

– Я думал, мы его потеряем, – прошептал он глухо. – Когда зелье вступило в реакцию с ядом... я думал, сердце не выдержит.

– Но выдержало, – Рэдли положила руку ему на плечо, сжала. – Он Король Света, Вейрон. Их не так просто убить, даже когда очень хочется.

Попыталась улыбнуться, но получилось кривовато.

Я всё ещё держала руку Лиса, не в силах разжать пальцы, не в силах оторваться. Смотрела на его лицо – бледное, покрытое испариной, но спокойное. Губы приоткрыты, из них вырывалось ровное дыхание. Ресницы – длинные, рыжеватые – лежали на скулах тёмными полумесяцами. Он спал. Провалился в забытьё истощения и боли, где не было ни снов, ни кошмаров, только пустота.

Через связь я чувствовала его – слабо, но стабильно. Боль отступила, оставив после себя тупой гул. Магия медленно восстанавливалась, по капле, как вода заполняет опустошённый колодец.

Он выживет.

Эта мысль ударила в грудь с такой силой, что перехватило дыхание, и новая волна слёз хлынула из глаз, хотя, казалось, запас давно исчерпан.

Я склонилась над ним, коснулась лбом его лба, закрыла глаза, позволяя слезам падать на его кожу горячими каплями.

– Спасибо, – прошептала я, не понимая толком, кому адресованы слова. Богам? Вейрону? Самому Лису за то, что не сдался? – Спасибо...

Рука Рэдли легла на моё плечо – мягко, почти по‑матерински.

– Иди, девочка, – сказала она тихо. – Помойся, переоденься, отдохни. Он проспит до утра, а может и дольше. Магия требует времени на восстановление.

Я покачала головой, не поднимая взгляда.

– Не могу, – голос вышел хриплым и сломанным. – Не могу оставить его. Вдруг... вдруг что‑то случится, и я не буду рядом...

– Ничего не случится, – перебила Рэдли твёрдо. – Вейрон останется с ним. Будет следить. А ты... – она сжала плечо сильнее, заставляя поднять голову, встретиться взглядом. – Ты на грани срыва, Аделин. Я вижу, видела таких. После битвы, после... всего этого. Тебе нужно немного отдыха. Иначе сломаешься.

В зелёных глазах читалось понимание – не сочувствие, не жалость, а знание. Она не раз проходила через это сама.

Я посмотрела на Лиса снова, на его спокойное лицо, на ровное дыхание, и медленно разжала пальцы, отпуская его руку.

Она осталась лежать на простыне, безвольная, с красными полумесяцами от моих ногтей на тыльной стороне.

Встала на подгибающихся ногах, пошатнулась, поймала равновесие, держась за спинку стула. Молча кивнула, не доверяя голосу, и вышла из каюты на негнущихся ногах.

***

За узким иллюминатором садилось солнце.

Взгляд скользнул по потускневшему зеркалу, висевшему на стене каюты Рэдли. Отражение смотрело в ответ – чистое лицо, вымытые руки, свежая рубашка вместо окровавленных лохмотьев.

Но кровь словно пропиталась глубже, чем можно было смыть водой – въелась под кожу, в память, в саму душу. Чужая и своя, вперемешку, неразличимо.

Я знала, что видит команда, глядя на меня сейчас – девчонку‑охотницу, выжившую там, где погибли их товарищи. Понимала, в каком положении оказалась – не своя, не чужая, где‑то между.

Отвернулась от зеркала.

Подошла к иллюминатору, прислонилась лбом к холодному стеклу, глядя на море.

Небо полыхало алым и оранжевым – кровавый закат, окрашивавший воду в цвет пожара и крови, напоминая о том, что произошло всего несколько часов назад.

На палубе внизу собралась команда.

Семь тел, завёрнутых в парусину, лежали в ряд у борта – безмолвные, неподвижные, ожидающие последнего пути. Матросы стояли вокруг, сняв шляпы в знак уважения, головы склонены в молчаливой скорби. Рэдли у самого края, руки сложены на груди, спина несгибаемо прямая, несмотря на усталость, читавшуюся в каждой линии её тела.

Похороны.

Семеро погибли сегодня. Из двадцати трёх, бывших на «Серебряной чайке», когда мы покинули порт.

Вина сжала горло железной хваткой, не давая вдохнуть полной грудью.

Я должна быть там, на палубе, вместе с командой. Проститься с теми, кто пал, защищая корабль. Отдать дань их памяти.