– ТЫ... – я ударила его по плечу, не сильно, но от всей души. – ТЫ УБЛЮДОК! Я думала ты умираешь! Я рыдала! А ты... ты просто... морочил мне голову?!

Слёзы всё ещё текли, но теперь от ярости, не от горя, смешиваясь с облегчением.

– Я тебя убью сама! Без всяких стрел! Своими руками!

Он ухмыльнулся шире, несмотря на боль, несмотря на кровь.

– Ну вот, – прошептал он довольно, – злость мне нравится гораздо больше, чем слёзы. Я же говорил.

Протянул руку, коснулся моей щеки нежно, вытирая остатки слёз.

– И да, красавица, я истощён, мне больно как в человеческом аду, и я правда хочу поспать дней пять подряд. Но умирать? – он фыркнул. –Я слишком молод для этого.

Слабо подмигнул.

– А насчёт исследований твоего прекрасного тела... я абсолютно серьёзен. Как только заживу, продолжим то, что начали в каюте. Обещаю, с процентами за ожидание.

Рэдли расхохоталась – громко, от души, вытирая слёзы смеха.

– Боги, Лис, ты невыносим.

Она окинула взглядом команду – тех, кто выстоял, кто собрался вокруг на подгибающихся ногах, наблюдая за сценой с измождёнными, но живыми улыбками.

– Тащите его в каюту! – рявкнула Рэдли, возвращаясь к командирскому тону. – Аккуратно, ублюдки! Проявите уважение к тому, кто спас ваши жалкие задницы! Слава Королю Света!

Потом наклонилась ко мне, подмигнула.

– А ты, девочка, не дай ему снова тебя одурачить. Он мастер этого искусства. Триста лет практики, знаешь ли.

Я смотрела на Лиса – на его бледное лицо, на кровь, всё ещё сочившуюся, на усмешку, не умиравшую даже сейчас – и не знала, смеяться мне или плакать.

Или просто убить его самой за то, что он довёл меня до такого ужаса. Но связь пульсировала между нами, и через неё я чувствовала правду.

Боль, истощение, облегчение. И что‑то ещё – тёплое, глубокое, прятавшееся за шутками и усмешками.

Он действительно испугался, когда я тонула. Когда связь на секунду оборвалась.

Испугался так, как не пугался за триста лет жизни.

А всё остальное – просто маска. Трикстер, прячущий настоящие чувства за игрой и иронией.

– Ты невыносимый ублюдок, – прошептала я, но в голосе не было злости, только усталость и облегчение.

– Знаю, – слабо улыбнулся он. – Но ты всё равно плакала обо мне. Значит я победил.

Победил.

Чёртов лис.

***

Каюта капитана пахла ромом, старым деревом и чем‑то горьким. Свет единственного фонаря, подвешенного к потолку на медной цепи, качался в такт покачиванию корабля, отбрасывая на стены дрожащие тени, плясавшие по обшарпанным доскам призрачным хороводом.

Алистор лежал на широкой кровати, застеленной грубым полотном.

Я стояла у изголовья кровати, сжимая его руку обеими ладонями – крепко, до боли в пальцах, словно это могло удержать его здесь, в этом мире, не дать ускользнуть туда, откуда нет возврата. Кожа под моими пальцами была холодной, влажной от пота, выступившего на лбу и висках крупными каплями, несмотря на то что в каюте было душно и жарко.

Связь между нами пульсировала тонкой болезненной нитью – я чувствовала его боль, разлившуюся тупым гулом в моей собственной груди, отдававшуюся эхом в рёбрах, заставлявшую дыхание сбиваться.

Но ещё я чувствовала решимость – железную, несгибаемую, – и насмешку. Даже сейчас, даже истекая кровью, он находил в себе силы шутить.

– Ну что, «лекарь», – прохрипел Лис, глядя на Вейрона, склонившегося над раной с серьёзным выражением лица, – обещаешь, что я переживу? Или мне стоит начать диктовать завещание? У меня там пара интересных пунктов. Например, коллекция артефактов отходит Аделин. Вместе с долговой книгой, разумеется.

Вейрон не улыбнулся – челюсть осталась сжатой, а янтарные глаза, обычно полные тепла и участия, сейчас были жёсткими и сосредоточенными.

– Если будешь болтать, Ваше Величество, – ответил он, доставая из кожаной сумки длинные щипцы с зазубренными концами, блеснувшие в свете фонаря холодным металлом, – я засуну тебе в рот кляп. Серьёзно, не испытывай моё терпение.

Рэдли, стоявшая у стола и разливавшая ром в три стакана щедрыми порциями, фыркнула.

– Вейрон, дай я сделаю, – она протянула один стакан Лису, второй мне, третий оставила себе. – С удовольствием заткну эту королевскую пасть. Шестьдесят лет мечтала.

Лис приподнял бровь, принимая стакан свободной рукой.

– Рэдли, милая, в другой ситуации я бы воспринял это как флирт, – он залпом опрокинул содержимое в рот, сморщился, выдохнул сквозь стиснутые зубы. – Но сейчас, боюсь, не лучшее время для романтики. У меня стрела в груди. Это несколько портит настроение.

Я сжала его пальцы сильнее, и он обернул ко мне голову – медленно, с усилием, словно даже это простое движение требовало невероятной концентрации.

Серебряные глаза нашли мои, и в них плясали искры – слабые, тусклые, но всё ещё живые.

– Красавица, – голос стал тише, мягче, почти нежным, – не сжимай так. Я не сбегу, обещаю. Хотя твоя хватка... весьма убедительна. Напоминает, как ты держала меня в постели. Впрочем, тогда контекст был приятнее.

Щёки вспыхнули жаром, и я почувствовала, как краска заливает лицо предательским румянцем.

– Заткнись, – прошипела я, но голос дрогнул, выдавая смятение. – Сейчас не время для твоих... для этого.

– Для чего? – он слабо усмехнулся. – Для правды? Красавица, если не сейчас, то когда? Вдруг Вейрон ошибётся, и я не переживу это лечение? Тогда ты до конца жизни будешь жалеть, что не позволила мне сказать, как сильно мне понравилось исследовать каждый дюйм твоего тела, как ты стонала под моими руками, как...

– АЛИСТОР! – рявкнула Рэдли, но в зелёных глазах плясал смех. – Боги, ты невыносим! Вейрон, начинай уже, пока он не довёл девчонку до обморока.

Вейрон кивнул, взял щипцы в правую руку, левой осторожно коснулся кожи вокруг раны – там, где чернота расползлась паутиной.

– Это будет больно, – предупредил он, и в голосе не осталось ни капли шутливости. – Очень больно. Стрела засела глубоко, между рёбрами, почти касается лёгкого. Если я дёрну неправильно, ты захлебнёшься кровью. Так что... не двигайся, ни на дюйм.

Лис кивнул, и челюсть сжалась так сильно, что мышцы под кожей вздулись.

– Делай, – выдохнул он. – Только быстро. Я не большой любитель затянутых пыток.

Вейрон обменялся коротким, красноречивым взглядом с Рэдли и она кивнула, обошла кровать, встала с другой стороны от Лиса, положила руки ему на плечи, прижимая к постели.

– Держи его, – бросила она мне, и в голосе прозвучала сталь. – Крепче. Он будет дёргаться.

Я перехватила его руку обеими ладонями, прижала к своей груди, чувствуя, как бешено, под рёбрами колотится моё собственное сердце.

Вейрон ввёл концы щипцов в рану – медленно, осторожно, раздвигая почерневшую плоть, зашипевшую и задымившуюся при контакте с металлом. Тошнотворный, сладковатый запах жжёной кожи ударил в нос, заставив желудок сжаться.

Лис не закричал. Но тело выгнулось дугой, мышцы напряглись до предела, и из горла вырвался сдавленный стон – низкий, звериный, полный такой боли, что сердце сжалось в комок.

Через связь на меня обрушилась волна агонии – жгучая, режущая, прошедшаяся по нервам раскалённым лезвием. Я задохнулась, зажмурилась, вцепилась в его руку так сильно, что ногти впились в кожу, оставляя полумесяцы красных отметин.

– Почти, – прохрипел Вейрон, и лоб его покрылся испариной. – Ещё чуть‑чуть... Держи его, Рэдли!

Рэдли навалилась всем весом на плечи Лиса, прижимая к кровати, но он всё равно дёргался – инстинктивно, пытаясь вырваться из хватки боли, пожиравшей изнутри.

Щипцы ушли глубже, зацепились за что‑то твёрдое – наконечник стрелы, засевший между костей.

– Сейчас, – выдохнул Вейрон. – На счёт три. Раз...

Лис нашёл мой взгляд сквозь пелену боли – серебряные глаза были широко распахнуты, полны чего‑то сырого, обнажённого, чего он никогда не показывал.

Страха.

Не за себя. За меня. Он боялся, что я почувствую всё через связь, что это сломает меня.