Бросила последний взгляд на Лиса – он спал глубоко, погружённый в целительное забытье, грудь поднималась и опускалась ровными движениями, а лицо выглядело спокойным, почти умиротворённым.

Вейрон сказал, что он в порядке, что магия Света работает, залечивая повреждения изнутри. Я могу отлучиться на несколько минут.

Тихо вышла из каюты, осторожно прикрыв за собой дверь, чтобы не потревожить его сон.

***

Поднялась на палубу как раз в тот момент, когда Рэдли начала говорить.

Голос капитанши звучал низко, хрипло от дыма и криков, но твёрдо и ясно – слова провожающей своих людей в последний путь, знавшей цену каждой потерянной жизни.

– Море взяло своё, – начала она без пафоса и украшательств, просто и честно, как принято среди моряков. – Семеро наших товарищей ушли туда, откуда не возвращаются ни один корабль, ни один моряк. Они были хорошими мориками, верными друзьями, надёжными в шторм и в бою. Пусть глубины примут их с честью, которой они достойны.

Я встала поодаль, у основания мачты, не решаясь подойти ближе к тем, кто образовал тесный круг вокруг тел. Я не была частью этого экипажа, не имела права стоять в первом ряду рядом с теми, кто знал погибших, делил с ними хлеб и опасности долгих плаваний, проходил вместе через шторма и штили.

Но я могла хотя бы помолчать, склонив голову в знак уважения, и проводить их в последний путь.

Рэдли кивнула двум матросам, и они подняли первое тело – осторожно, бережно, словно боялись причинить боль тому, кто уже не чувствовал ничего.

– Попутного ветра, Маркус, – произнесла Рэдли тихо, и в голосе прорвалось что‑то личное, болезненное. – Спокойных вод.

Тело опустили за борт.

Тихий всплеск нарушил тишину, повисшую над палубой тяжёлым пологом. По тёмной воде разошлись круги, парусина потемнела, жадно впитывая влагу, и тело начало медленно погружаться – вниз, в глубину, в покой вечной тьмы.

Второе тело подняли, и Рэдли снова произнесла имя – коротко, просто, но с весом памяти и уважения.

Третье. Четвёртое. Пятое.

Каждый всплеск отдавался в моей груди тупой, ноющей болью, разраставшейся с каждой секундой. Эти люди не должны были умереть сегодня, не так, не здесь – но море не спрашивает, готовы ли мы отдать ему жизни, оно просто берёт своё, когда приходит время.

Седьмое тело ушло под воду с последним всплеском, показавшимся громче остальных, хотя это, наверное, было лишь моё воображение.

Рэдли замолчала, продолжая смотреть на тёмную водную гладь, поглотившую всех семерых. Команда стояла молча, головы по‑прежнему склонены, и только ветер свистел в снастях, заполняя тишину своей печальной песней.

Обряд был завершён.

Матросы начали медленно расходиться – кто‑то направился к мачтам проверять снасти, кто‑то пошёл латать пробоины в обшивке, кто‑то просто спустился вниз, в каюты, чтобы переварить потерю в одиночестве, как умели.

Рэдли подошла ко мне не спеша, и каждый её шаг казался тяжёлым, словно она несла на плечах невидимый груз всей ответственности за погибших.

– Семеро, – повторила она тихо, остановившись рядом и облокотившись о перила усталым жестом. – Могло быть значительно хуже, девочка. Гораздо хуже. Если бы не Алистор, мы бы все сейчас кормили рыб на дне, а не стояли здесь и считали потери.

Посмотрела на меня внимательно, изучающе, словно пыталась прочесть что‑то в моём лице.

– Тот капитан пиратов – с фиолетовым глазом. Ты его заприметила там, на мостике их корабля?

Я молча кивнула, не доверяя своему голосу, способному предать меня дрожью.

Рэдли нахмурилась, разглядывая моё выражение с той проницательностью, приходящей с десятилетиями жизни на море.

– Коракс Кровавый Прилив, – произнесла она с нескрываемым отвращением, и само имя, казалось, оставляло горький привкус у неё во рту. – Самый опасный и беспринципный ублюдок на всех этих водах. Пират, работорговец, хладнокровный убийца, не оставляющий свидетелей. Лет сто назад он сжёг мой самый первый корабль дотла, превратил его в плавучий костёр. Двадцать три человека моего экипажа сгорели заживо в своих каютах. Я выжила только потому, что успела прыгнуть за борт раньше, чем огонь добрался до меня.

Её пальцы с силой сжались на деревянных перилах.

– Долгие годы я думала, что его давно повесили в каком‑нибудь портовом городе за все его преступления, что справедливость наконец настигла этого монстра. Но нет, оказывается, тараканы живучи, а этот – особенно живуч и изворотлив.

Она криво усмехнулась, с горькой иронией.

– Впрочем, после побоища, устроенного Алистором его флоту, я очень сильно сомневаюсь, что Коракс осмелится сунуться к нам ещё хотя бы раз. Даже Кровавый Прилив не настолько безумен и самоуверен, чтобы дважды связываться с разъярённым Королём Света.

Она похлопала меня по плечу тяжёлой ладонью – дружески, почти по‑отечески.

– Иди, девочка. Отдохни пока можешь. Завтра нас ждёт долгий день работы по восстановлению корабля, и рук понадобится много.

Развернулась и направилась к штурвалу размеренным шагом капитана, никогда не показывающего усталости перед командой.

Я осталась стоять у борта ещё на несколько долгих минут, глядя на тёмную воду, поглотившую семерых и хранившую теперь их тела в своих холодных глубинах.

Пусть море будет добрее к ним, чем была жизнь.

***

Ночь опустилась на израненную «Серебряную чайку» тяжёлым пологом.

Я сидела на краю койки, скрестив ноги, и смотрела на Лиса.

Он спал – глубоко, неподвижно, только грудь поднималась и опускалась ровными движениями. Вейрон сменил окровавленные простыни на чистые, промыл рану, забинтовал грудь белой тканью, уже начавшей проступать тёмными пятнами в центре.

Лицо было бледным, но не мертвенным. Губы порозовели. Под кожей слабо просвечивало то самое свечение – признак того, что магия Света работала, исцеляла изнутри.

Чёрные вены на шее начали бледнеть, отступать медленно, отвоёвывая территорию дюйм за дюймом.

Он выживет.

Я повторяла это про себя снова и снова, как мантру, пытаясь убедить сердце, всё ещё колотившееся слишком быстро, руки, всё ещё дрожавшие.

Он выживет. Рэдли сказала. Вейрон подтвердил. Магия работает.

Но страх не отпускал. Сидел тяжёлым комом в груди, сжимал горло, не давал вдохнуть полной грудью.

Я чуть его не потеряла.

Сначала в воде, когда тонула, и связь оборвалась на страшную секунду, когда я чувствовала его панику, ужас, пронзавший насквозь.

А потом здесь, на койке, когда кровь лилась, не останавливаясь, и глаза закрывались, уходя в темноту.

Оба раза я думала, что это конец.

И оба раза осознавала, что потерять его – невыносимо.

Когда это произошло? Когда я перестала видеть в нём только средство добраться до Джаспера? Когда он стал... важен?

В хижине, когда я проснулась в его объятиях и подумала, что это Джаспер?

Во Дворе Света, когда его племянники и Кейт обняли меня, дав мне за годы первое ощущение семьи?

На корабле, когда он ходил по палубе с босыми ногами и ветер трепал рыжие волосы, а я не могла оторвать взгляда?

Или сегодня, когда он телепортировался в воду, раненый, истекающий кровью – чтобы вытащить меня?

Я не знала точного момента. Знала только, что это случилось.

И теперь, глядя на его спящее лицо, на бледную кожу, на бинты, скрывавшие рану – я чувствовала что‑то тёплое и пугающее одновременно, разраставшееся в груди, заполнявшее пустоту, жившую там годами.

Привязанность.

Не любовь. Ещё не любовь. Я любила Джаспера. Любила десять лет. Ждала его, искала, готова была пройти через ад ради него.

Но это... это было что‑то другое.

Что‑то не менее сильное, но иное по природе.

Словно Лис пробрался под кожу, проник в места, о которых я не знала, и начал заполнять их – своими усмешками, шутками, теплом, заботой, прятавшейся за маской игривого трикстера.

И я не сопротивлялась так яростно, как должна была.

Рука потянулась сама – осторожно, медленно – и пальцы коснулись его лица.