Не думай, действуй!

Я шагнула вперёд и вонзила клинок в основание черепа – там, где позвоночник встречается с головой, – одним точным ударом, без колебаний.

Тело дёрнулось, обмякло.

Он упал лицом вниз, и кровь потекла из раны, растекаясь тёмной лужей по палубе.

Мёртв.

Я убила его.

Дыхание вырывалось рваными всхлипами, руки тряслись, кинжалы скользили в мокрых от пота и крови ладонях.

Первое убийство. Настоящее. Живое существо, что секунду назад дышало, двигалось, хотело убить меня.

И я убила его первой.

– АДЕЛИН! СЗАДИ!

Крик Вейрона прорезал туман, и я обернулась – инстинктивно, не успев осознать.

Другой пират уже был в шаге – огромный, с топором размером с бочку, замахнулся, целясь прямо в голову.

Времени уворачиваться не было.

Я сделала единственное, что пришло в голову – рванулась не назад, а вперёд, прямо к нему, под замах, и ткнула клинком вверх, в горло, слепо, отчаянно.

Лезвие вошло в мягкие ткани, прошло сквозь, вышло с другой стороны.

Кровь хлынула мне на руки, лицо, залила глаза, рот, горячая, липкая, с металлическим привкусом.

Топор выпал из рук пирата, грохнулся на палубу в дюйме от моей ноги.

Он хрипел, хватал меня за плечи, пытаясь сбросить, но силы уходили с кровью, что фонтанировала, не останавливаясь.

Я вырвала клинок, отшатнулась, и он рухнул на колени, потом на бок, захлёбываясь собственной кровью.

Две секунды – и он затих.

Второе убийство.

Я стояла, тяжело дыша, вся в крови, дрожащая, с клинками в руках, и мир вокруг был слишком резким, слишком ярким, слишком громким.

Крики, стоны, лязг металла. Запах крови, пороха, дыма. Вкус железа на губах.

Это война, настоящая, грязная, без романтики, что описывали в книгах Ордена. Просто резня.

БУМ!!!

Взрыв оглушил – пушечное ядро врезалось в борт в трёх футах от меня, дерево взорвалось щепками, что полетели во все стороны острыми снарядами.

Ударная волна швырнула меня как тряпичную куклу.

Мир перевернулся – небо, палуба, море слились в один вращающийся калейдоскоп, – и спина с грохотом врезалась в перила.

Боль взорвалась вдоль позвоночника – острая, обжигающая, пронзила от копчика до черепа, выбила весь воздух из лёгких одним безжалостным ударом.

Я не могла дышать. Рот открыт, но воздух не шёл, лёгкие судорожно сжимались, пытаясь втянуть хоть глоток, но ничего.

Паника.

Руки инстинктивно схватились за перила, пытаясь удержать равновесие, и клинки выскользнули из пальцев.

Нет!

Я увидела, как они падают – медленно, словно время растянулось, – лезвия мелькают серебром в утреннем свете, вращаются в воздухе.

Один упал на палубу, звякнул о доски и покатился к краю. Второй пролетел между досками перил и исчез за бортом.

Воздух наконец ворвался в лёгкие – болезненный, жгучий, я задышала рваными хрипящими вдохами, согнулась пополам, хватаясь за перила, чтобы не упасть.

Всё тело дрожало – от удара, от боли, от шока, что накатывал волнами, грозя захлестнуть с головой.

Спина горела, рёбра ныли. Руки онемели до локтей, пальцы не слушались, когда пыталась сжать их в кулаки.

Безоружна. Я безоружна посреди гребаной битвы! Паника закралась глубже, сжала сердце холодными когтями.

И тут – визг.

Высокий, детский, полный абсолютного ужаса.

Эш?!

Я дёрнула головой вправо – туда, откуда донёсся звук, – и сердце остановилось.

Юнга стоял у борта, прижавшись к бочке, а перед ним возвышался пират – тощий, с длинными руками, что заканчивались когтями вместо пальцев. Лицо... если это можно было назвать лицом... представляло собой месиво шрамов, один глаз выжжен, другой горел жёлтым.

Он тянул когтистую руку к мальчику, медленно, наслаждаясь страхом.

– Маленькая рыбка, – прохрипел пират, и голос был как скрежет металла по камню. – Вкусненькая...

НЕТ.

Что‑то сломалось внутри.

Ярость, чистая, выжигающая ярость на эту тварь, что посмела тронуть ребёнка.

Ноги сами понесли вперёд, и я даже не помнила, как оказалась у борта, как рука схватила обломок доски, что валялся на палубе – тяжёлый, с торчащими гвоздями.

Пират услышал шаги, обернулся – жёлтый глаз расширился от удивления.

Я не дала ему времени среагировать. Взмахнула доской изо всех сил, вложила в удар всю ярость, весь страх, всё отчаяние и ненависть.

Гвозди вонзились в горло пирата, прошли сквозь плоть, застряли.

Он захрипел, схватился за шею обеими руками, кровь хлынула между пальцев – чёрная, вонючая, не похожая на человеческую.

Пошатнулся назад.

Я дёрнула доску, выдирая её, и ударила ещё раз – в лицо, в грудь, снова и снова, пока он не рухнул на палубу, дёргаясь в конвульсиях.

Дыхание вырывалось рваными толчками, руки тряслись, держа окровавленную доску.

– Аделин... – тихий голос Эша вырвал меня из ступора.

Я обернулась.

Мальчишка смотрел на меня широко распахнутыми глазами – страх, благодарность, шок – всё смешалось в одном взгляде.

– Беги, – выдавила я хрипло. – Беги вниз, в трюм, прячься! СЕЙЧАС!

Он рванул, не оглядываясь, исчез в люке.

Я обернулась к палубе – окровавленная доска всё ещё сжата в руках, дрожащих от адреналина.

Бой бушевал.

Лис сражался в центре – вихрь света и стали, меч рассекал врагов одного за другим, магия взрывалась волнами, сшибала пиратов с ног. Но их было слишком много. Матросы падали – один, второй, третий.

Кровь текла по палубе ручьями, смешивалась с морской водой, что хлестала через борт от ударов пушек.

Мой взгляд скользнул дальше – к пиратскому кораблю, что возвышался рядом, связанный с нами абордажными крюками и досками.

И остановился, замер. На капитанском мостике стояла фигура.

Высокая – выше большинства пиратов вокруг, – статная, с осанкой хищника, что не нуждается в доказательствах своей силы. Длинный плащ цвета полуночи развевался на ветру, открывая кожаный доспех, что облегал тело второй кожей.

Волосы – цвета воронова крыла, настолько чёрные, что отливали синим там, где падал свет – были собраны в тугую косу, перекинутую через плечо, но несколько прядей вырвались, обрамляя лицо.

Кожа пепельно‑серая, словно высеченная из камня древних статуй, с лёгким серебристым отливом там, где падал рассветный свет.

Из висков росли рога – чёрные, изогнутые назад, острые на концах, с резными узорами, что тянулись вдоль всей длины.

Лицо... уродливое, неприятное, с острыми скулами. И через левый глаз шёл шрам – от брови до скулы, грубый, старый, – и сам глаз был закрыт чёрной кожаной повязкой.

Правый глаз... фиолетовый. Яркий, как аметист, светящийся изнутри каким‑то неестественным светом.

Капитан?

Он стоял неподвижно, руки сложены на груди, и наблюдал за битвой с холодным спокойствием зрителя в театре, словно всё это – смерть, кровь, крики – было представлением для его развлечения.

И что‑то в этой фигуре...

Что‑то знакомое.

Болезненно знакомое.

Сердце споткнулось, пропустило удар, и холод пополз по позвоночнику – не от страха, а от чего‑то другого, что я не могла назвать.

Аметистовый глаз дёрнулся и посмотрел прямо на меня.

Мир сузился до одной точки.

Всё исчезло – битва, крики, грохот пушек, – остался только он и я, и этот взгляд, что пронзил меня насквозь, добрался до чего‑то глубокого, тёмного, что пряталось в закоулках памяти.

Губы капитана дрогнули – кривая усмешка, полная чего‑то жестокого и торжествующего.

И вдруг – вспышка.

***

Вода. Везде вода. Холодная, тёмная, душит, заполняет рот, нос, лёгкие.

Я кричу, но звук теряется в глубине, превращается в пузыри, что поднимаются вверх, туда, где свет – далёкий, недосягаемый.

Сильные, безжалостные руки держат меня под водой. Давят на затылок, на плечи, не дают всплыть, сколько бы я ни дёргалась, ни царапала их когтями, ни пыталась вырваться.

Лёгкие горели, сердце колотилось так быстро, что вот‑вот разорвётся.