Я задохнулась, сжимая одеяло в кулаках. Боги, что он делает? Сейчас, в середине ночи, он посылает это через связь, заставляет чувствовать каждую каплю своего желания, каждую волну голода, что разрастался, становится сильнее с каждой секундой.

Он не пришёл. Не вторгся в мои сны, как угрожал. Даже не постучал в дверь.

Просто позволил мне почувствовать, что он не спит. Что он хочет. Что держится на расстоянии через силу воли, хотя каждая клетка его тела требует другого.

И этого оказалось достаточно, чтобы разжечь огонь, что начал пожирать изнутри, расползаться по венам жидким пламенем.

Я сжала бёдра вместе, отчаянно пытаясь игнорировать пульсацию, что нарастала с каждой секундой, становилась невыносимой. Требовала внимания и облегчения.

Но связь не отпускала – наоборот, натягивалась всё туже, вибрировала от новых волн, что накатывали одна за другой, не давая передышки.

Ещё одна волна – сильнее предыдущей. Жарче, темнее.

Образы всплывали сами собой, непрошенные, яркие до болезненности. Его руки на моей коже, что скользят по бёдрам, сжимают, оставляют след огня. Его губы на шее, что целуют, прикусывают, спускаются ниже. Его голос – бархатный, хриплый, тот самый, что звучал в моих снах, – шепчет приказы, от которых невозможно отказаться, невозможно не подчиниться.

Я тихо застонала, зажмурившись и кусая губу до боли. Пыталась удержать звуки внутри, пыталась сопротивляться тому, что требовало тело.

Нет, я не сдамся. Не дам ему этого удовлетворения – знать, что он сломал меня без единого прикосновения, без единого слова, только силой своего желания, пропущенного через эту проклятую связь.

Прекрати. Пожалуйста, прекрати.

Но он не прекращал.

Волна за волной, желание накатывало через связь, смешивалось с моим собственным – тем, что я пыталась игнорировать, подавлять, запереть глубоко внутри. Усиливало его. Закручивало в спираль, что тянула всё глубже в бездну, откуда не было возврата.

Рука сама потянулась вниз, скользнула под одеяло, несмотря на все попытки остановиться.

Нет. Нет, я не должна.

Но тело больше не слушало разум. Оно требовало, умоляло, кричало о необходимости облегчения. И воля, что держала меня весь день, треснула, начала рассыпаться под напором.

Пальцы скользнули под край тонкой рубашки, коснулись разгорячённой кожи живота. Даже это простое прикосновение отозвалось волной удовольствия, что заставила выгнуться и задохнуться.

На мгновение замерли. Последняя попытка удержаться, сохранить контроль.

И тут пришла ещё одна волна – самая сильная, самая тёмная. Она обрушилась с такой силой, что сопротивление просто испарилось, растворилось в жаре, что охватила всё тело.

Я сдалась.

Рука скользнула ниже, нашла влажность, что предательски росла с каждой секундой, стала почти неприличной. Коснулась – едва, осторожно, как будто всё ещё боясь признать, что делаю это.

Вспышка удовольствия взорвалась. Прокатилась по телу от макушки до пяток, выбила тихий стон, что я попыталась задушить, зажав свободную руку на рту.

И в ту же секунду связь полыхнула ярче – настолько ярко, что я физически почувствовала его реакцию, его триумф. Ту тёмную, хищную радость от осознания того, что я коснулась себя, что сломалась, не выдержала его игры.

Ублюдок.

Но пальцы продолжали двигаться – сначала медленно, потом быстрее, находя ритм, что заставлял бёдра непроизвольно подаваться навстречу каждому касанию, каждому круговому движению.

Образы возвращались снова – более яркие, более реальные теперь, когда я перестала сопротивляться. Лис, склонившийся надо мной, с серебряными глазами, что горят белым пламенем. Его рука, что заменяет мою, скользит между ног уверенно, знает каждую точку, что заставляет меня кричать. Его голос у самого уха, что шепчет грязные вещи, приказывает не останавливаться, продолжать, кончить для него.

Я закусила подушку, заглушая стоны, что рвались из горла всё громче, настойчивее. Удовольствие приближалось к пику, накручивалось туже и туже, готовое взорваться в любую секунду.

И через связь я чувствовала он тоже был на грани. Напряжение, что пульсировало с его стороны, почти физическое, почти осязаемое.

Мы шли к краю вместе.

И когда оргазм накрыл, выбив из груди крик, что я едва успела заглушить подушкой, – я почувствовала, как он тоже сорвался. Волна его разрядки прокатилась через связь одновременно с моей, смешалась, усилила, растянула удовольствие так, что казалось – оно не закончится никогда.

Я содрогалась, выгибаясь на койке, зажмурившись так сильно, что перед глазами вспыхнули искры.

А потом – тишина.

Связь дрогнула в последний раз и затихла, словно он отпустил её, отстранился, вернулся в своё пространство.

Я лежала, уставившись в потолок незрячим взглядом, пыталась отдышаться, пыталась осознать, что только что произошло.

Он выиграл.

Даже не появившись. Даже не сказав ни слова.

Просто позволив мне почувствовать его желание – и этого было достаточно, чтобы я сломалась, сделала то, что обещала себе не делать.

Ярость вспыхнула – горячая, выжигающая стыд, что липнул к коже.

Хватит.

Хватит этой игры, хватит сопротивляться, хватит ломаться по ночам, одной, стыдясь себя.

Мысль пришла чёткая, холодная, почти логичная:

Он хочет меня? Пусть получит.

Я хочу его? Получу.

Переспим, выпустим пар и это закончится. Это просто секс, просто физиология, ничего больше.

Дам ему то, что он хочет, дам себе то, что хочу я – и всё. Победа принесёт ему удовлетворение, и он отпустит меня. Ведь сладок, только запретный плод.

Логично, разумно, взрослое решение.

По крайней мере, именно так я убеждала себя, резко садясь на койке и не давая времени передумать.

***

Босиком, с растрепанными волосами, всё ещё дрожащая после оргазма, что он вытянул из меня через проклятую связь, – я вышла в коридор, не позволяя себе думать, сомневаться, останавливаться.

Тихо, темно. Корабль спал, погружённый в ту глубокую тишину, что бывает только в предрассветные часы, когда даже море затихает.

Я шла быстро – мимо чужих дверей, мимо лестницы, ведущей наверх, к его каюте в конце коридора, – и с каждым шагом повторяла про себя как мантру:

Переспим, выпустим пар и всё закончится. Это просто секс. Ничего личного.

Остановилась перед его дверью, и сердце колотилось так громко, что слышала пульс в ушах, в висках, в горле.

Вдох. Выдох.

Рука поднялась, застыла в воздухе на секунду – последний момент, когда ещё можно развернуться, уйти, притвориться, что ничего не было.

Последний шанс.

Я толкнула дверь.

Она не была заперта, поддалась легко, беззвучно, словно приглашая войти, словно он знал, что я приду, и оставил путь открытым.

Шагнула внутрь, и лунный свет из большого иллюминатора залил каюту серебром, рисуя чёткие тени на полу, на стенах, на огромной кровати у дальней стены.

И на нём.

Лис лежал на кровати – на боку, рука под головой, и усмешка играла на губах. Та самая, лисья, хищная, что обещала игру, подвох, что‑то опасное и неизбежное.

Он ждал.

Конечно ждал. Ублюдок знал, что я приду.

И он был почти обнажён.

Только штаны – тёмные, мягкие, сидели низко на бёдрах, так низко, что обнажали линию тазовых костей, дорожку рыжих волос, что тянулась вниз и исчезала под поясом.

Серебряные глаза, светящиеся в темноте, скользнули по мне – медленно, оценивающе, от растрепанных волос до босых ног, задерживаясь на тонкой пижаме, сквозь которую проступали очертания тела.

– Так быстро, красавица? – голос прозвучал мягко, с той ленивой насмешкой, что взрывала ярость. – А я ведь даже ещё не начал.

Я сжала кулаки, злость вспыхнула ярче, заглушая стыд, что пыталась пробиться на поверхность.

– Заткнись, – процедила я сквозь стиснутые зубы. – Просто... заткнись. Ты хотел этого и вот я здесь. Трахнемся и покончим с этим.

Он медленно, грациозно приподнялся на локте, и усмешка стала шире и острее.