Выдохнула долго, заставляя пульс замедлиться, разжала кулаки, что сжались так сильно, что ногти оставили красные полумесяцы на ладонях.

Выдавила на лицо подобие улыбки – натянутой, неубедительной, но достаточной, чтобы не вызвать вопросов.

Толкнула дверь.

Несколько голов лениво повернулись, кто‑то приветственно кивнул, кто‑то даже не отвлёкся от своей кружки. Атмосфера была расслабленной, уставшей – команда с ночной вахты отдыхала перед следующим дежурством, и никто не ждал драмы.

Внутри было душно – низкий потолок давил, воздух густой от дыма трубок и испарений рома, фонари под балками отбрасывали тёплый, тусклый свет на лица матросов, что сидели вдоль стола.

Человек десять, может, двенадцать. Уставшие мужчины с красными глазами и небритыми щеками. Кто‑то дремал, положив голову на скрещённые руки, кто‑то курил, выпуская дым к потолку медленными кольцами, кто‑то перебирал карты для следующей партии.

И в центре этой картины усталости и рутины, откинувшись спиной к стене на скамье, с кружкой рома в одной руке и полуулыбкой на губах, сидел он.

Лис.

Рубашка расстёгнута до середины груди, обнажая загорелую кожу и линию ключиц. Рукава небрежно закатаны до локтей. Волосы растрепаны так, будто он провёл рукой по ним сотню раз за ночь. Щёки чуть розовее обычного – не от жара, а от алкоголя, что окрасил кожу лёгким румянцем.

Глаза – серебряные, ясные, но с тем характерным блеском, что появляется после нескольких кружек хорошего рома, – смотрели на матроса слева, что рассказывал какую‑то историю, размахивая руками.

Лис слушал, усмехался в нужных местах, качал головой, глотнул из кружки и сказал что‑то в ответ, что вызвало новый взрыв смеха.

Он выглядел... обычно, расслабленно, беззаботно.

Ни следа белого огня в глазах, ни магии, что бушевала вокруг, ни напряжения, что я помнила из сна.

Просто Лис. Король Света, что бухал с командой после долгой ночи.

Что‑то внутри меня дрогнуло, сквозь ярость прокралась неуверенность.

А если это действительно был просто сон? Если я ошибаюсь? Если сейчас подойду, обвиню его, а он посмотрит на меня с искренним непониманием?

Если весь этот стыд, весь этот гнев – только из‑за собственного подсознания, что выдало желания, которые я прячу даже от себя?

Нет.

Нет, это был он, я знаю.

Я шагнула вперёд, обходя стол, и направилась к нему – медленно, спокойно, стараясь не привлекать внимания.

Он поднял взгляд, когда я оказалась в двух шагах, и улыбка стала шире – тёплая, радушная, без единого намёка на то, что между нами что‑то изменилось.

– А, Аделин! – голос прозвучал легко, приветливо, с той лёгкой хрипотцой, что появляется от долгого разговора и алкоголя. – Доброе утро! Или уже день? Честно говоря, потерял счёт времени. Не спал всю ночь, знаешь ли.

Он похлопал ладонью по скамье рядом с собой.

– Садись, составь компанию! Ром у Рэдли отличный, она не жалеет для своих измученных матросов. И королей тоже, – добавил с усмешкой, подмигнув кому‑то из команды.

Несколько матросов захихикали.

Я остановилась напротив него, не садясь, и натянутая улыбка на моём лице стала ещё более фальшивой.

– Нам нужно поговорить, – голос вышел ровнее, чем ожидала, тихо, но с нажимом, что не оставлял места для отказа.

Лис приподнял бровь, наклонив голову с любопытством, и в движении читалась лёгкая пьяная расслабленность.

– Поговорить? – переспросил он, сдув с лица рыжую прядь. – О чём таком важном с утра пораньше? Если о вчерашней игре – я выиграл честно, спроси любого. Вейрон сам подтвердит, хоть и был зол как демон.

Он глотнул из кружки, облизал губы.

– Или ты пришла, чтобы я научил тебя играть в Теневой Блеф? Могу устроить мастер‑класс прямо сейчас, – усмехнулся, обводя стол взглядом. – Свидетелей достаточно.

Матросы снова захихикали, переглянулись.

– Не об игре, – выдавила я сквозь стиснутые зубы, и улыбка исчезла с моего лица.

Он изучал меня секунду – серебряные глаза скользнули по лицу, задержались на сжатых кулаках, вернулись к моим глазам, – и что‑то в его взгляде изменилось. Стало внимательнее и острее.

Потом кивнул, будто понял.

– Ребята, – повернулся он к матросам, и голос стал мягче, почти извиняющимся, – дайте нам минутку, а? Дамы любят приватность для серьёзных разговоров. Знаете, как это бывает.

Матросы недовольно заворчали – кто‑то пробормотал что‑то про «всегда в самый интересный момент», кто‑то тяжело вздохнул, – но поднялись, потягиваясь и зевая, забирая свои кружки и трубки.

Один за другим вышли, бросая на меня любопытные взгляды, и последний – старый боцман с седой бородой – прикрыл дверь за собой, оставив нас наедине.

Тишина обрушилась мгновенно, тяжёлая, наполненная невысказанным.

Лис откинулся назад, скрестив руки на груди, и улыбка не исчезла – стала чуть меньше, но всё ещё лёгкая и беспечная.

– Ну что, красавица, – протянул он, и голос был спокойным, почти ленивым, – о чём хотела поговорить? Я весь во внимании.

Я шагнула ближе, положила обе руки на стол, наклонилась к нему так, что расстояние между нашими лицами сократилось до нескольких дюймов.

– Ты был там, – голос вышел тихим, опасным, дрожащим от сдерживаемой ярости. – В моём сне. Ты пришёл. Использовал магию. Заставил меня делать...

Слова застряли в горле, стыд обжёг изнутри, не давая продолжить.

Лис нахмурился – искренне, будто действительно не понимал, о чём речь.

– В твоём сне? – переспросил он медленно, и брови сошлись на переносице. – Аделин, я... я не спал вообще. Всю ночь здесь просидел, можешь спросить у ребят. Мы играли в кости, потом в карты, потом просто пили и травили байки. Я физически не мог...

– Не ври мне! – рявкнула я, ударив ладонью по столу так сильно, что кружки подпрыгнули.

Он моргнул, и нахмуренность исчезла мгновенно, уступив место улыбке – той самой, лисьей, что обещала игру, загадку, что‑то скользкое и неуловимое.

– Ах, вот оно что, – протянул он мягко, и в голосе зазвучал сарказм, переплетённый с чем‑то тёплым, почти добрым. – Я тебе приснился. Ничего себе.

Он наклонился вперёд, подперев подбородок рукой, и серебряные глаза сверкнули озорством.

– Должен признаться, мне льстит. И что я делал в этом твоём сне? Что‑то интересное, судя по тому, как у тебя щёки горят и дрожат руки?

– Ты знаешь, что делал, – прошипела я сквозь стиснутые зубы. – Перестань играть словами! Перестань увёртываться! Перестань врать!

Он рассмеялся – легко, беспечно, и звук эхом отразился от низкого потолка.

– Аделин, милая, – голос стал мягче, почти ласковым, но насмешка никуда не делась. – Сны – это просто сны. Подсознание, фантазии, то, что мы прячем глубоко, потому что боимся признать даже себе.

Он пожал плечами.

– Если я тебе приснился, делал что‑то... эдакое... – усмешка стала шире, – ...может, это просто проявились твои желания? Ничего постыдного в этом нет. Все мы видим странные сны. Иногда очень странные.

Ярость вспыхнула так ярко, что на секунду я перестала соображать.

Рука метнулась вперёд сама, схватила его за ворот рубашки, притянула к себе резко, и наши лица оказались так близко, что я чувствовала запах рома от его дыхания, видела золотые искорки в серебре глаз.

Он не сопротивлялся. Просто позволил мне притянуть себя, и усмешка стала ещё шире.

– Ты ублюдок, – выдохнула я прямо в лицо ему, и голос дрожал. – Увёртываешься, играешь, врёшь мне в глаза и делаешь вид, что я сумасшедшая!

– Всегда, – согласился он легко, и в тоне не было ни капли вины. – Я фейри, красавица. Ложь, игра, увёртки – это то, что мы делаем. Это в нашей природе. Ты же знаешь.

И тут я увидела.

Взгляд упал ниже, на его грудь, обнажённую под распахнутым воротом рубашки, и там, на загорелой коже, на тонкой серебряной цепочке, висел медальон.

Круглый, размером с крупную монету, с резным узором, что переливался в тусклом свете фонаря – переплетение линий, символов, что казались знакомыми, древними.