Тот самый, что я видела во сне.

Когда он сидел в кресле, когда магия бушевала вокруг белым светом, когда маска Света пульсировала на лице.

Тот же. Абсолютно, чёртов тот же самый.

Рука сама метнулась вперёд – быстрее, чем он успел среагировать, – схватила медальон, дёрнула резко вниз.

Цепочка лопнула с тихим звоном, серебряные звенья рассыпались на пол, а медальон остался в моей ладони – тёплый от его кожи, тяжёлый, пульсирующий слабой магией.

Лис замер абсолютно. Усмешка мгновенно исчезла. Лицо стало пустым, напряжённым.

А потом – удар.

Волна эмоций обрушилась на меня с такой силой, что я задохнулась, пошатнулась, схватилась за край стола свободной рукой, удерживая равновесие.

Стыд. Жгучий, разъедающий, что скручивал внутренности и выжигал всё изнутри.

Желание. Тёмное, голодное, что пульсировало между ног, требовало прикосновения, близости, запретного.

Ярость. Чёрная, направленная на себя, на неё, на ситуацию, на то, что он не мог контролировать, на магию, что вырвалась наружу.

Вина. Острая, болезненная, за каждое слово, каждый приказ, каждую секунду, что он заставил её делать то, что никогда не должно было случиться.

И что‑то ещё – сложное, многослойное, что невозможно было назвать одним словом.

Одержимость. Нужда в ней, что пугала его самого. Страх потерять. Страх ранить. Страх, что она узнает, насколько глубоко он увяз.

Всё его. Всё, что он прятал под масками, шутками, беспечностью.

Я задохнулась, отшатнулась, выпустила медальон, и он упал на стол, звякнув о дерево.

Лис смотрел на меня – не улыбаясь больше, не играя, просто смотрел, и в серебряных глазах плясало что‑то обнажённое, уязвимое, что он не успел спрятать.

Потом выдохнул долго, медленно, откинулся назад на скамье, и расслабленность вернулась – но теперь я видела, насколько она наиграна, натянута, фальшива.

– Ладно, ладно, – голос прозвучал лениво, примирительно, но с краем усталости. – Ты меня поймала, красавица. Молодец, хорошая работа.

Он протянул руку, забрал медальон со стола медленным движением и спрятал в карман штанов.

И в ту же секунду завеса снова опустилась.

Связь оборвалась, поток эмоций исчез, словно кто‑то захлопнул дверь, отрезав меня от всего, что я только что чувствовала.

Пустота, холод, ничего.

Он смотрел на меня спокойно, и усмешка вернулась – лёгкая, беспечная, защитная.

– Что хочешь услышать? – спросил он тихо, и в голосе не было издёвки, только усталость. – Признание? Извинения? Объяснения, почему я сделал то, что сделал?

Я стояла, тяжело дыша, и смотрела на него – на лицо, что вернулось к привычной маске беспечности, на серебряные глаза, в которых плясали отголоски чего‑то, что он так старательно прятал.

Он признал.

Наконец‑то признал.

Но вместо облегчения, которое должно было прийти, внутри бурлила смесь ярости, стыда и чего‑то ещё – того самого жара, что я почувствовала через связь секунду назад, когда держала медальон.

Его желание. Его одержимость.

Она была настоящей. Такой же сильной, как моя, которую я боялась признать даже себе.

– Зачем? – голос вышел хрипло, сломанно. – Зачем ты это сделал?

Лис откинулся ещё дальше, запрокинув голову к стене, и на секунду закрыл глаза – жест усталости, что выглядел слишком человечным для кого‑то, кто только что играл в игры.

– Потому что магия требовала выхода, – ответил он тихо, не открывая глаз. – После драки с Вейроном она бушевала. Демоны Света, что живут в этой силе, требовали... – он замолчал, сжав челюсти. – Они требовали тебя. Твоего тела. Твоего подчинения. Твоих криков.

Глаза открылись, и белое пламя мелькнуло на секунду перед тем, как он взял себя в руки.

– И у меня был выбор, – продолжил он ровно. – Прийти к тебе по‑настоящему. Забрать долг силой, через магию, что подчинила бы твоё тело, даже если разум кричал бы «нет». – Пауза. – Или сделать это во сне.

Он наклонился вперёд, положил локти на колени, и взгляд стал пронзительным.

– Что, по‑твоему, было меньшим злом, Аделин? Изнасиловать тебя наяву или дать нам обоим то, чего мы хотели, в месте, где это не имело последствий?

Слова ударили, как пощёчина.

– Я не... я не хотела... – начала я, но он оборвал резко.

– Хотела, – голос стал тверже. – Ты хотела так же сильно, как и я. Может, не признавала этого себе, но во сне... – усмешка вернулась, горькая, – ...во сне мы не можем лгать сами себе. Подсознание честнее сознания.

Он встал, обошёл стол и остановился передо мной – близко, но не касаясь.

– Я чувствовал твоё желание, Аделин. Через связь, что ты так старательно отрицаешь. Я знал, что ты думаешь обо мне в те ночи, когда не можешь уснуть. Знал, как пальцы скользят вниз, находят то место, что пульсирует моим именем.

Щёки вспыхнули так сильно, что кожа горела.

– Ты... ты не имел права... – выдавила я.

– Имел, – возразил он спокойно. – Ты должна мне долг. Последний. И я мог забрать его когда угодно, как угодно. – Пауза. – Но я выбрал сон. Выбрал место, где ты могла сказать «нет» и проснуться. Где твоё тело не было бы подчинено против воли.

Он протянул руку, коснулся моего подбородка кончиками пальцев, приподнимая так, чтобы я смотрела ему в глаза.

– Ты не проснулась, Аделин. Ты осталась. Ты сделала всё, что я просил. Ты кончала, крича моё имя. И знаешь, что самое смешное?

Голос упал до шёпота.

– Часть тебя рада, что это случилось. Часть тебя хочет, чтобы это повторилось. Снова и снова.

Я отшатнулась, вырвав подбородок из его пальцев.

– Ты ублюдок, – прошипела я.

– Уже говорила, – усмехнулся он. – Но честный ублюдок. В отличие от тебя, я не лгу себе о том, чего хочу.

Тишина повисла тяжёлая, наполненная невысказанным.

Потом я спросила то, что жгло язык с того момента, как поняла правду:

– Долг всё ещё действует?

Лис замер. Усмешка не исчезла, но стала другой – острее, опаснее.

Кивнул.

– Да, всё, что происходит во снах, не считается по законам магии фейри.

Он откинулся назад, скрестив руки на груди.

– Но знаешь что? – Голос стал мягче, почти задумчивым. – Я его прощаю.

Я моргнула, не веря.

– Зачем?

Лис усмехнулся – той самой лисьей усмешкой, что обещала подвох.

– Потому что ты верила, что это было по‑настоящему. Пришла сюда готовая разорвать меня на части. Значит, в твоей голове долг уже выплачен. – Пауза. – А я не из тех, кто требует дважды за одно.

Он наклонился вперёд, и серебряные глаза сверкнули озорством.

– И потому что, красавица, мне надоело слушать твои оправдания.

– Какие оправдания? – выдавила я.

– Те, что ты придумываешь для себя каждый раз, когда смотришь на меня слишком долго, – ответил он легко. – «Это из‑за долга. Это магия. Это связь. Это что угодно, только не я сама хочу.»

Голос стал тише, интимнее.

– Так вот, Аделин, теперь долга нет. И оправданий больше нет. Когда ты придёшь ко мне – а ты придёшь, не сомневайся, – тебе придётся признать правду.

Он выпрямился, и усмешка стала торжествующей.

– Что это ты. Только ты. Твой выбор. Твоё желание.

Его рука легла на ручку двери, но он не открыл её сразу. Замер, спиной ко мне, и плечи напряглись под тонкой тканью рубашки.

Тишина растянулась – долгая, тяжёлая.

Потом он выдохнул, опустил руку и медленно развернулся.

Усмешка исчезла. Лицо стало серьёзным, открытым – без масок, без игр, без той беспечности, что он носил как броню.

– Знаешь что, Аделин, – голос прозвучал тихо, устало, – наверное, ты заслуживаешь настоящей честности, хоть раз.

Он прислонился спиной к двери, скрестив руки на груди, и серебряные глаза смотрели прямо, не отводя взгляда.

– Эти дни... с тех пор, как мы на корабле... я играл по твоим правилам, – начал он медленно, словно подбирая слова. – Отдалился от тебя, не давил. Старался лишний раз не пересекаться. Был максимально... – он замолчал, поморщившись, – ...безопасным, предсказуемым, не тем, кем являюсь на самом деле.