– Вот так, – прорычал он низко, гортанно, и в голосе прозвучала такая боль, такой голод, что по коже побежали мурашки. – Хорошая девочка, очень хорошая, продолжай. Не останавливайся.

Слова ударили снова, разожгли пожар, и пальцы сами начали двигаться – медленно, неуверенно, скользя по влажной плоти, находя пульсирующий, чувствительный центр.

Боги. Это... это неправильно.

Он смотрит. Видит всё. Каждое движение. Каждую реакцию тела.

Но... почему это так... хорошо?

Я закрыла глаза, пытаясь спрятаться хоть от взгляда, представить, что одна, что никто не видит, не слышит частого дыхания, не чувствует запах возбуждения.

– Открой глаза, – рявкнул он, и магия взорвалась так ярко, что я вздрогнула всем телом. – Смотри на меня, Аделин. Я хочу видеть твоё лицо. Каждую эмоцию, каждый вздох, каждый момент, когда удовольствие ломает тебя, заставляет забыть, кто ты, где ты, почему сопротивляешься.

Глаза открылись сами, против воли, и белое пламя обожгло даже через расстояние.

Он смотрел не мигая. Напряжение в его теле было почти невыносимым – челюсть сжата так, что мышцы вздулись на скулах, жилка билась на виске, дыхание вышло рваными толчками. Одна рука всё ещё впечаталась в остатки кресла, дерево дымилось, тлело, трещало под пальцами.

Вторая... двигалась быстрее теперь, движения стали жёстче. Я видела, как напрягаются мышцы живота при каждом движении, как бёдра подаются вперёд в такт, ища большего трения.

Магия вокруг него вспыхнула ярче. Серебряный свет залил пространство, потрескивание усилилось до грома. Запах озона смешался с мускусом – тяжёлым, одурманивающим, ударявшим в голову, затуманивавшим разум.

Связь между нами пульсировала. Медальон не справлялся, и я чувствовала его возбуждение – острое, требовательное, жгущее где‑то внизу живота, смешивавшееся с моим собственным, усиливая, закручивая в спираль, поднимавшуюся всё выше.

А он... он чувствовал моё.

Каждую волну удовольствия. Каждый всплеск жара. Страх, смешанный с желанием.

Мы были связаны. И в этом было что‑то жуткое. И что‑то... интимное.

Более интимное, чем прикосновение.

– Медленнее, – приказал он хрипло, глядя на меня, не отрывая взгляда. – Не торопись. Я хочу, чтобы ты чувствовала каждое прикосновение. Каждую секунду. Хочу, чтобы ты страдала так же, как я.

Пальцы замедлились сами, подчиняясь, теперь двигаясь неспеша, скользя, надавливая легче, дразняще.

Удовольствие растекалось волнами – не острое, а тягучее, томительное, заставлявшее бёдра подаваться навстречу собственной руке, искать большего, требовать кульминации.

– Хорошая девочка, – прошептал он, и похвала ударила куда‑то внутрь, разжигая что‑то постыдное, жаркое, тёмное. – Ты такая... послушная, такая идеальная для меня, точно создана подчиняться.

Его рука ускорилась. Движения стали жёстче, отчаяннее. Я видела, как напрягается всё тело, как спина выгибается, голова откидывается назад на секунду.

– Открой рот, – приказал он низко, возвращая взгляд на меня.

Я моргнула, не понимая сквозь туман удовольствия.

– Что?..

– Открой. Рот. – Слова вышли резче, властнее, не терпящими отказа. – Хочу видеть, как ты дышишь. Как язык касается губ. Как ты представляешь... – голос стал тише, опаснее, – ...что это не твои пальцы там, внизу. Что это мои. Что я стою на коленях между твоих бёдер. Что мой язык скользит по тебе, как в первом сне, пробует, изучает каждую складку.

Образ ударил в голову – яркий, непрошенный. Его рыжая голова между моих ног. Серебряные глаза смотрят снизу вверх. Рот...

Рот открылся сам. Губы раскрылись, и дыхание вышло частым, прерывистым, почти стонущим.

Язык скользнул по нижней губе, увлажняя, и его глаза вспыхнули ярче. Белое пламя полыхнуло.

– Боги, – прорычал он, и рука ускорилась ещё больше. Движения стали почти жестокими. – Да, вот так. Именно так. Ты... не представляешь... что делаешь со мной. Как выглядишь. Как... совершенна.

Пальцы двигались быстрее теперь, находя ритм, заставлявший спину выгибаться, голову откидываться назад, погружаясь в подушки.

– Быстрее, – приказал он, и голос дрожал на грани. – Хочу видеть, как ты теряешь контроль. Как ломаешься для меня. Только для меня.

Для меня.

Точно он... владеет.

Точно это его право – видеть меня такой.

Пальцы ускорились сами, надавливая сильнее, скользя быстрее. Что‑то начало нарастать внизу живота – волна, что поднималась, накатывала, грозила захлестнуть, утопить.

– Стой, – рявкнул он внезапно и резко.

Пальцы мгновенно замерли, будто магия заморозила их, и я задохнулась от протеста, от того, как тело требовало продолжения, как волна отступила, оставив только неутолённый, мучительный голод.

– Алистор... – взмолилась я, и голос вышел жалким, срывающимся, чужим. – Пожалуйста...

Впервые я произнесла его имя как мольбу.

– Нет, – усмехнулся он жестоко, и в усмешке читался садизм, тёмное наслаждение моими страданиями. – Ещё нет, хочу, чтобы ты умоляла. Хочу видеть, как отчаянно ты этого хочешь. Как готова на всё ради облегчения.

Его рука продолжала двигаться – медленнее теперь, дразняще, сжимая у основания, отпуская у головки. Я видела, как удовольствие искажает его лицо, как маска Света пульсирует быстрее, синхронизируясь с движениями.

– Пожалуйста, – прошептала я, и слёзы жгли глаза, стекали по вискам. – Пожалуйста, позволь... я не могу... так больше...

– Продолжай, – разрешил он наконец, и в голосе прозвучало торжество. – Но медленно, очень медленно. Хочу, чтобы ты страдала так же, как я. Чтобы каждая секунда тянулась вечностью.

Пальцы возобновили движение – медленное, мучительное, растягивавшее удовольствие, не дававшее кульминации, державшее на грани.

Я не могла оторвать взгляда от него – от того, как рука сжимает себя, как головка исчезает в кулаке и появляется снова, блестящая, мокрая, как мышцы напрягаются, как губы раскрываются, выпуская стоны, что он больше не пытается сдерживать.

– Жаль, – прошептал он вдруг, и голос прозвучал почти... потерянно, с нотой сожаления. – Жаль, что ты девственница, Аделин.

Слова ударили неожиданно, вырвали из тумана удовольствия.

– Что?.. – выдохнула я, не понимая.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, и в белом огне глаз плясало что‑то тёмное, жадное, но и... человечное.

– Я бы хотел, – голос стал тише, интимнее, почти нежным, – чтобы ты просунула пальцы внутрь. Чтобы я видел, как ты растягиваешь себя для меня. Как берёшь один. Потом два. Три. Готовишь себя так, как готовила бы... – он сжал челюсти, – ...для любовника.

Долгое молчание, и я видела, как он борется с чем‑то.

– Но не могу. Не имею права забрать это у тебя. Даже так. Даже если магия заставляет тебя подчиняться. Даже если демоны требуют большего.

Слова разожгли что‑то постыдное, жаркое, пульсировавшее между ног ещё сильнее.

Он мог приказать. Магия заставила бы меня.

Но не приказал.

Даже одержимый, даже на грани контроля – он держался за остатки чести, уважения.

И это... это делало всё ещё более сложным.

Боги. Я... я хочу. Хочу, чтобы он приказал. Хочу почувствовать больше.

Мысль ужаснула, но отрицать было бесполезно.

– Но, – голос его стал резче, властнее, обрывая мои мысли, – хватит мучений.

Он долго выдохнул, и белые глаза полыхнули ярче.

– Быстрее, – приказал он, и рука его тоже ускорилась, синхронизируясь с моей. – Хочу видеть, как ты теряешь контроль. Как ломаешься для меня, сейчас. Кончай для меня, Аделин. Покажи, как твоё тело предаёт разум.

Пальцы ускорились отчаянно, надавливая сильнее, скользя быстрее по влажности, что росла и стекала.

Волна начала подниматься – неизбежная, всепоглощающая, поднимавшаяся от пальцев ног, захлёстывавшая бёдра, живот, грудь.

Его рука двигалась в том же ритме – жёстко, отчаянно, почти жестоко, – и я видела, как напрягаются все мышцы тела, как спина отрывается от спинки кресла, как бёдра подаются вперёд, ища кульминации.