– Совершенна, – пробормотал он хрипло, и в голосе прозвучало благоговение, смешанное с голодом. – Контраст чёрного и белого. Кружево и простота. Невинность и искушение в одном.

Тишина.

– Но мне нужно больше.

Голос стал тверже, безжалостнее.

Последний барьер. Последний момент. После этого пути назад не будет.

Руки потянулись за спину, к застёжке лифчика – три маленьких металлических крючка.

Пальцы дрожали так, что не слушались. Наконец получилось. Лифчик ослаб, перестал держаться, и я поймала его руками спереди, прежде чем он упал.

Замерла, сжимая кружево в ладонях, прикрывая грудь.

Последний момент. Последняя секунда, когда ещё можно...

– Убери руки, – сказал он тихо, и в голосе не было приказа, только просьба, завёрнутая в бархат. – Позволь мне увидеть.

Руки медленно опустились, и лифчик соскользнул с плеч, упал на пол мягким шелестом кружева – тихим, почти невесомым, но таким окончательным.

– Красиво, – прошептал он наконец, и голос был хриплым, полным благоговения. – Ещё красивее, чем помнил. Хотя... тогда я смотрел изнутри. Чувствовал вес груди в ладонях. Чувствовал, как соски твердеют от прикосновения ткани.

Голос стал более хриплым.

– Но видеть... видеть так, как сейчас... это другое. Это...

Он замолчал, сжав зубы до скрежета.

– И последнее, – выдавил он. – Сними их. Хочу видеть тебя полностью. Без ничего.

Руки потянулись к краю белой ткани – простой, хлопковой, с маленьким бантиком спереди, что казался таким невинным, таким неуместным.

Пальцы зацепились за резинку, потянули вниз. Последний барьер пал. Я шагнула из них и осталась полностью обнажённой.

Я стояла, инстинктивно прикрывая себя руками – одна на груди, вторая между ног, – и дрожь проходила волнами. Не от холода.

От того, как он смотрел.

Свет в его взгляде пылал так ярко, что больно было смотреть. Магия вокруг него вспыхнула, на секунду заливая каюту серебром.

Потом схлынула, оставив только потрескивание в воздухе.

Я чувствовала его возбуждение через связь – жар в его паху, твердость, требовавшую освобождения.

И такой сильный голод, сбивающий с ног.

Что‑то изменилось в его лице. Маска Света пульсировала быстрее, линии становились ярче, точно магия реагировала на эмоции, не поддающиеся контролю.

Руки впечатались в подлокотники ещё сильнее. Дерево треснуло окончательно, разлетелось щепками.

Пальцы сжались в кулаки. Я видела, как напрягаются жилы на предплечьях, как дрожат плечи.

Он боролся с чем‑то. Удерживал зверя, рвавшегося наружу.

– Ложись на кровать, – голос дрожал. – Сейчас. Или я встану и положу тебя сам. И тогда... не уверен, что остановлюсь на взгляде.

Ноги подкосились, но я заставила себя двигаться, шагая к кровати – огромной, больше чем в моей каюте, с тёмно‑синим покрывалом.

– Ложись, – повторил он, и в голосе прозвучала такая власть, что тело подчинилось само. – На спину, раскинь руки. Ноги... раздвинь.

Дыхание перехватило, застряло в горле комком.

Боги. Он хочет...

Я медленно легла, откидываясь назад. Руки легли вдоль тела, пальцы впились в ткань, комкая её.

Ноги... я не могла. Не могла раздвинуть, не могла показать это, последнее, самое интимное.

– Аделин, – голос стал тверже, безжалостным. – Я жду. И терпение моё не бесконечно.

Магия вспыхнула ярче, потрескивание в воздухе усилилось, стало похоже на раскаты грома.

Я закрыла глаза, до боли сжала зубы. И медленно – так медленно, что каждый дюйм давался через боль, через унижение, – раздвинула ноги.

Сначала чуть‑чуть. Потом шире. Ещё шире. Обнажая себя полностью.

Колени согнуты, ступни на простынях, бёдра раздвинуты, и я знала – он видит всё.

Каждую складку, каждую тень. Предательскую, постыдную влажность.

– Боги, – прошептал он, и голос сорвался на что‑то похожее на стон. – Аделин... ты...

Тишина. Долгая. Я не осмеливалась открыть глаза.

– Посмотри на меня, – приказал он тихо. – Хочу видеть твои глаза. Хочу видеть, как ты осознаёшь, что делаешь со мной.

Глаза открылись сами, против воли.

Он сидел, вцепившись в остатки кресла. Всё тело было натянуто как тетива лука, готового выстрелить.

Грудь вздымалась рваными толчками. Огонь в его взгляде пылал так ярко, что больно было смотреть.

И руки... одна всё ещё впечаталась в остатки подлокотника.

Вторая... медленно скользнула вниз, к поясу штанов.

Я замерла, не в силах оторвать взгляда.

Пальцы расстёгивают пуговицы – одну, вторую, третью. Обнажая полоску кожи, линию мышц живота, напрягавшихся при каждом вдохе. Дорожку рыжих волос, ведущую вниз.

Он... Боги, он тоже...

– Не останавливайся, смотри, – прорычал он. – Хочу, чтобы ты видела. Видела, что ты делаешь. Как тело реагирует на тебя. Даже когда разум кричит остановиться.

Он расстегнул штаны полностью. Рука скользнула внутрь, обхватывая себя, вытаскивая член наружу.

Большой, твёрдый. Головка уже блестела от влаги, выступившей на кончике.

Дыхание перехватило. Сердце забилось так громко, что слышала пульс в ушах.

Боги.

Я видела его тело, когда была в нём. Чувствовала его возбуждение, прикосновения к себе.

Но видеть... видеть его сейчас, со стороны, было иначе. Более реально. Более пугающе.

Более... возбуждающе.

Он начал двигаться – медленно, сжимая крепко, ведя рукой от основания до головки и обратно. Большой палец проводил по кончику, размазывая влагу, что продолжала выступать.

Из его горла вырвался тихий, сдавленный стон.

– А теперь, красавица, – голос упал до шёпота, интимного, обволакивающего, – покажи мне. Покажи, как ты касаешься себя когда одна. Когда не можешь уснуть. Когда воспоминания о днях в моём теле не дают покоя.

Огонь в его взгляде полыхнул ярче.

– Когда думаешь обо мне.

Последние слова ударили, как пощёчина, обожгли щёки.

Откуда он... нет. Не может знать. Или может?

Связь. Проклятая связь между нами. Всё это время он чувствовал?

Чувствовал, как я просыпалась по ночам – мокрая, дрожащая, с его именем на губах, с пальцами между ног, что искали облегчения.

Боги.

Щёки вспыхнули жаром – не от стыда, а от ярости на саму себя.

Потому что он был прав.

Я думала о нём, о его руках, о его голосе. О том, как могло быть, опусти я свои барьеры.

Он усмехнулся – медленно, хищно, – и рука поднялась к шее, к одному из многочисленных амулетов на кожаных шнурках.

Серебряный медальон с рунами. Тусклый, неприметный среди десятков других.

– Это, – произнёс он тихо, и в голосе прозвучало что‑то похожее на извинение, смешанное с тёмным торжеством, – амулет закрытия. Ношу с того дня, как мы вернулись в свои тела.

Свет в его взгляде не отрывался от моего.

– Он закрывает меня от тебя, но не наоборот, красавица. – Усмешка стала жёстче, безжалостнее. – Я чувствую тебя. Каждую волну желания. Каждый всплеск стыда, когда смотришь на меня. И даже твою ревность.

Он отпустил амулет. Тот упал обратно на грудь с тихим звоном.

– Поэтому не стоит притворяться, Аделин. Я знаю правду. Знаю, что ты хочешь этого не меньше, чем я. Разница лишь в том... что я не боюсь признаться.

Амулет закрытия.

Он знал. Всё это время – каждую ночь, когда я просыпалась мокрой, дрожащей, с его именем на губах. Каждый раз, когда смотрела на него и чувствовала жар между ног. Каждый момент стыда, который я пыталась спрятать.

Он знал и молчал.

Унижение обожгло так сильно, что захотелось исчезнуть. Провалиться сквозь пол. Перестать существовать.

Но тело... тело предало меня снова. Потому что мысль о том, что он чувствовал моё желание, наблюдал за ним издалека, разожгла жар ещё сильнее.

Рука сама потянулась вниз – медленно, дрожа, точно кто‑то другой управлял ею.

Коснулась живота и скользнула ниже, к тому месту, что жгло и пульсировало жаром, требовало внимания.

Пальцы коснулись себя – там, где уже было мокро, стыдно, предательски мокро, – и я не сдержала тихого вздоха, вырвавшегося помимо воли.