Ухмылка стала шире, обнажила зубы.

– Я был в нём и запомнил каждый дюйм, каждую родинку, каждый изгиб. Каждое чувствительное место, что заставляло дыхание сбиваться.

Щёки вспыхнули предательским жаром, что полз по шее, заливал уши огнём.

– Поэтому, – продолжил он тише, интимнее, – не стоит так волноваться. Ничего нового для меня.

Секунда молчания, и огонь в его взгляде полыхнул ярче.

– Хотя... смотреть всегда интереснее, чем вспоминать.

Он откинулся ещё дальше, устраиваясь поудобнее. Жест был настолько расслабленным, что контрастировал с серебром, выжженным добела в его зрачках, с дымом от кресла, с напряжением в каждой линии тела – мышцы под рубашкой были натянуты как струны, готовые лопнуть.

– Хочу посмотреть, какая из тебя ученица, – произнёс он, и в словах прозвучали вызов и насмешка. – Я показывал тебе, не так ли? Как двигаться, как прикасаться к себе так, чтобы удовольствие накатывало волнами.

Улыбка стала жёстче.

– Покажи мне, Аделин. Покажи, чему я научил тебя той ночью.

Слова повисли в воздухе – тяжёлые, неотвратимые, цеплялись за кожу крючками.

Я сжала кулаки до боли. Ногти впились в ладони, оставляя полукруглые отметины. Пыталась собраться, найти хоть каплю той ярости, что помогла бы отказать, уйти, плюнуть ему в лицо.

Но ярости не было.

Только... что‑то другое.

Жар внизу живота – непрошенный, стыдный, что пульсировал в такт сердцу.

И – боги, помогите мне – волнение.

От его голоса. Бархатного, властного, что скользил по коже как прикосновение.

От того, как он смотрел – голодно, будто я была единственным, что имело значение в этом мире.

От приказов, звучавших как обещание чего‑то запретного, тёмного, что я никогда не осмеливалась хотеть.

Я не должна хотеть этого.

Он – фейри, враг, одержимый демонами. Ублюдок, пользующийся положением.

Но тело не слушает доводов. Оно просто на него... реагировало.

И где‑то глубоко, в том месте, о существовании которого я не подозревала раньше, тихий голос шептал:

Хочу.

Хочу, чтобы он смотрел.

Хочу услышать, как он назовёт меня «хорошей девочкой» снова.

Мысль ужаснула, но отрицать было бесполезно.

Руки сами потянулись к жилету, дрожа – не от страха, а от чего‑то более сложного, что я не умела называть.

– Медленно, – сказал он тихо и властно. – Не торопись, у нас вся ночь.

Он долго и дрожаще выдохнул.

– И я хочу насладиться каждой секундой.

Я замерла, посмотрела на него через дымку, что застила глаза от непрошенных слёз – не от боли, а от чего‑то другого.

Унижения? Стыда? Или чего‑то более тёмного?

Он смотрел не мигая. В свете его взгляда плясало что‑то, заставившее дыхание сбиться.

Что‑то, что обычно прячется за масками цивилизованности. Сейчас маски не было. Только зверь.

И он хотел меня.

Я расстегнула пуговицы жилета – одну за другой, металл холодный под пальцами, – и кожа разошлась, перестала держаться на теле.

Стянула его с плеч – неторопливо, как он приказал, – и жилет, тёплый от моего тела, соскользнул по рукам, оставляя за собой дорожку холода.

Упал на пол с глухим шорохом – тяжёлый, плотный, последний элемент доспеха охотницы.

Теперь осталась только рубашка и кожаные штаны, заправленные в высокие сапоги.

– Дальше, – прошептал он. – Хочу видеть всю тебя.

Его взгляд скользил по мне – медленно, ощутимо, точно пальцы прослеживали каждый изгиб через лёгкую ткань.

Мои руки потянулись к шнуровке спереди.

И я ненавидела себя в этот момент за то, что получалось красиво, соблазнительно, превращая простое действие в представление.

Потянула за один конец. Узел распустился, освобождая ворот.

Ещё один. Ещё.

Ткань разошлась, обнажая ключицы, ложбинку между грудями, полоску живота.

Я замерла, не в силах продолжить. Взгляд упал вниз – на пол, на носки собственных сапог, куда угодно, лишь бы не встречаться с его глазами, не видеть того голода.

– Аделин, – голос стал мягче, почти нежным. – Посмотри на меня.

Команда, завёрнутая в бархат.

Я подняла взгляд – неспешно, через силу, заставляя себя.

Серебро, выжженное добела, обожгло даже через расстояние.

Связь между нами пульсировала. Я чувствовала его голод – жгучий, всепоглощающий, что жёг где‑то в груди, за рёбрами, смешанный с чем‑то ядовитым, что могло быть виной или ненавистью к себе.

Но это было погребено слишком глубоко.

А он... он чувствовал мой страх и моё желание. Предательское, стыдное, что я пыталась спрятать.

Но спрятаться было невозможно.

Он знал. Всё.

– Хорошая девочка, – прошептал он.

Слова ударили куда‑то внутрь, разожгли жар ярче, заставили между ног пульсировать влажностью.

– Продолжай, сними. Хочу видеть, что скрывается под этой проклятой тканью.

Руки сами послушались, стягивая рубашку с плеч. Ткань упала на пол мягким шелестом и я замерла.

Осталась в чёрном кружевном лифчике – том самом, что он уже видел.

Тонкое кружево, почти прозрачное, с узором из цветов и завитков, что скорее намекало, чем скрывало.

Соски проступали сквозь ткань – твёрдые, розовые, чётко видные в лунном свете.

Его взгляд остановился на груди и задержался так долго, что щёки плавились от огня.

Тишина растянулась – долгая, тяжёлая, наполненная только его дыханием, что стало чаще, и моим, что сбилось.

– Боги, – проговорил он наконец, и голос вышел хрипло и сломанно. – Я помню это.

Я видела, как он сжимает кулаки, как жилы вздуваются на предплечьях.

– Помню, как увидел в зеркале, когда был в твоём теле. Как замер, не в силах оторвать взгляда. Как пальцы сами потянулись коснуться кружева, проследить узор, почувствовать, насколько оно тонкое.

Голос стал тише, интимнее.

– Как я представил, что сорву его с тебя зубами, когда мы вернёмся в свои тела. Когда я смогу касаться тебя не изнутри, а снаружи.

Уголки губ дрогнули в подобии улыбки.

– Но тогда я смотрел твоими глазами, изнутри. Чувствовал твоё тело, но не видел его так, как хотел.

Он наклонился вперёд, и свет в его зрачках полыхнул ярче.

– Сейчас... сейчас я вижу, как оно выглядит на тебе. Как кружево обнимает грудь. Как вершинки проступают сквозь узор. Как ты дышишь, и ткань натягивается, и я вижу каждую деталь. Тогда я смотрел глазами любопытного исследователя. Сейчас... смотрю как мужчина, что хочет.

Молчание.

– И это... в тысячу раз лучше, чем я представлял, – пробормотал он хрипло, с той низкой нотой, что отозвалась между ног пульсацией. – Ещё красивее, чем помнил.

Он долго выдохнул. Дым от подлокотников поднялся выше, закрутился в воздухе.

– Всё, Аделин. Сними всё. Хочу видеть тебя обнажённой. Полностью. Без единой нити между тобой и моим взглядом.

Последний барьер. Последний шанс остановиться, но я не остановилась.

Руки потянулись к поясу штанов, расстегнули ремень, развязали шнурок. Пальцы дрожали так, что узел не поддавался. Пришлось попробовать дважды.

Ткань сползла по бёдрам, упала к ногам тяжёлым кожаным грузом.

Я переступила через них, наклонившись, стягивая сапоги – сначала один, потом второй.

Пол был холодным под ступнями. Деревянные доски тихо скрипнули.

Осталась в тонких шерстяных чулках, что тянулись до колена, чёрном кружевном лифчике и белых хлопковых трусах – простых, почти детских, контрастирующих с чёрным кружевом наверху.

Он смотрел долго. Так долго, что я чувствовала взгляд физически – как прикосновение, скользившее по груди, спускавшееся ниже, к животу, к белой ткани трусов.

Задерживалось между ног так долго, что щёки вспыхнули ещё сильнее.

Дыхание его сбилось. Выходило рваными толчками.

Руки впечатались в подлокотники ещё глубже. Дерево треснуло под пальцами, щепки отлетели, упали на пол с тихим стуком.

Запах озона усилился, смешался с паленым деревом, с чем‑то мускусным.