– Не извиняйся, – оборвал он мягко. – Никогда не извиняйся за то, что ты чувствуешь.

Он протянул мне кружку со сбитнем, которая успела остыть.

– Допей, и пойдём на палубу, когда дождь утихнет. Покажу тебе кое‑что интересное.

– Что? – спросила я, отпивая.

Он загадочно усмехнулся.

– Увидишь.

***

Дождь утих.

Тучи разошлись медленно, неохотно, открывая небо – всё ещё серое, но уже без той давящей тяжести, висевшей весь день. Ветер стих до лёгкого дуновения, море успокоилось, превратилось в тёмную гладь, отражавшую первые проблески звёзд, начинающих проступать на темнеющем небосклоне.

Воздух был свежий, промытый дождём, пах озоном и солью, чем‑то чистым, первозданным.

Я стояла на палубе, вдыхая его полной грудью, чувствуя, как лёгкие наполняются, как тело оживает после долгих часов в духоте кают‑компании.

Всё ещё влажная одежда, неприятно липла к коже, однако переодеваться в сухое было лень.

– Готова к обещанному?

Голос Вейрона донёсся сзади, и я обернулась.

Он стоял, держа в руках какой‑то свёрток, и тепло улыбался.

– К чему? – спросила я, и любопытство проснулось само собой.

– К урокам навигации, – ответил он загадочно. – Пошли, покажу тебе то, что мало кто из сухопутных видит.

Он направился к носу корабля, и я заинтригованная пошла следом.

Мы устроились у самого края, где палуба переходила в острый нос, рассекающий воду. Здесь было тише, уединённее – команда редко подходила сюда без нужды.

Вейрон развернул свёрток – внутри лежали несколько листов пергамента, покрытых схемами, символами, которые я не понимала, и странный инструмент – круглый, металлический, с подвижными частями, гравировками по краю.

– Это астролябия, – пояснил он, поднимая инструмент к свету, исходившему от фонаря на мачте позади. – Измеряет высоту звёзд над горизонтом. Помогает определить наше местоположение в море, когда нет ориентиров.

Он протянул мне, и я осторожно взяла. Тяжёлая, холодная, покрытая тонкими линиями, переплетавшимися в сложный узор.

– Красиво, – прошептала я, поворачивая в руках, разглядывая детали.

– Полезно, – поправил он с усмешкой, которую я начала узнавать. – Красота – побочный эффект мастерства.

Он встал позади меня, направляя мои руки, показывая, как держать инструмент правильно, как выравнивать по горизонту, как находить нужную звезду.

– Видишь вон ту, самую яркую? – Его палец указал вверх, туда, где среди россыпи мелких огоньков сияла одна – крупнее, ярче остальных, с лёгким серебристым отливом. – Это Ночной Страж. Она всегда указывает на истинный север, неподвижна, когда весь небосвод вращается вокруг неё. Ориентир для всех мореплавателей вот уже тысячи лет.

Я проследила взглядом, нашла её, и что‑то тёплое разлилось в груди – восхищение перед простотой и одновременно величием.

– А вон те, – он указал на группу звёзд справа, семь светил, сложенных в изогнутую дугу, напоминающую лук со стрелой, – Охотник. Древние говорят, что это самый первый король фейри, вознесённый на небо после смерти, навеки застывший в прицеле, охраняющий мир от тьмы за гранью звёзд. По нему тоже можно найти север – видишь, кончик стрелы? Он всегда указывает на Ночного Стража.

Он провёл рукой по небу, очерчивая невидимую линию между небесными узорами.

– А вон там, – палец скользнул ниже, к горизонту, где три яркие звезды образовывали треугольник, – Три Сестры. Легенда гласит, что это три богини – Жизни, Смерти и Судьбы, – ткущие нити всего сущего. Моряки говорят: если Сёстры горят ярко – путь будет благословлён. Если тусклы или скрыты тучами – жди беды.

Я смотрела, завороженная, пытаясь запомнить каждое созвездие, каждую историю.

– Сколько их? – спросила я тихо. – Созвездий?

– Сотни, – ответил Вейрон с улыбкой. – Тысячи, если считать малые, видимые только в ясные ночи вдали от берегов. Каждое с историей, каждое с именем. Некоторые старше самих фейри – их назвали ещё те, кто жил до нас, чьи имена стёрлись из памяти мира.

Он помолчал, глядя в небо с тем благоговением, приходящим только к тем, кто провёл под звёздами больше лет, чем большинство живёт на земле.

– Звёзды не лгут, Аделин. Люди лгут. Фейри лгут. Но звёзды... они всегда на своих местах. Всегда говорят правду тем, кто умеет слушать.

Он рассказывал, и я слушала, жадно впитывая информацию. О том, как звёзды движутся по небу в зависимости от времени года. Как по их положению определять широту. Как разные группы светил видны в разных частях мира.

Его голос был низким, спокойным, завораживающим – не просто передача знаний, а рассказ историй, пережитых им самим за триста с лишним лет жизни.

– Однажды, – говорил он, откладывая астролябию в сторону и усаживаясь рядом, спиной к мачте, – я заблудился в открытом океане. Шторм сорвал все паруса, сломал мачту, компас разбился. Команда почти вся погибла. Я остался один на обломках судна, дрейфующий неделю без понятия, где нахожусь.

Он посмотрел на небо, и в янтарных глазах отражались звёзды.

– Звёзды спасли меня. Каждую ночь я следил за ними, высчитывал направление, греб, когда были силы. И в конце концов добрался до берега. – Усмехнулся. – С тех пор я знаю наизусть карту звёздного неба.

– Ты сам построил новый корабль? – спросила я тихо.

– Нет, – покачал головой. – Присоединился к команде торгового судна. Потом к другому, к третьему. Пока не встретил Рэдли. Она предложила стать штурманом «Серебряной чайки», когда та была ещё маленьким потрёпанным суденышком. Я согласился. Вот уж... – он задумался, – ...шестьдесят лет, наверное, как плаваю с ней.

– Ты не жалеешь? – Вопрос вырвался сам. – Что застрял на одном месте так долго?

Он посмотрел на меня удивлённо, потом искренне рассмеялся.

– Застрял? Аделин, я пересёк все известные моря. Видел земли, о которых большинство даже не слышали. Встречал существ, живущих на дне океана и никогда не поднимающихся на поверхность. Пережил штормы, топившие целые флоты. – Он покачал головой. – Это не застревание, это жизнь. Самая настоящая, полная, какую только можно прожить.

Слова легли тяжело, заставили задуматься.

Я смотрела на звёзды, множившиеся с каждой минутой, заполняя небо серебряной россыпью, и думала о своей жизни.

Девятнадцать лет. Из них десять – в Ордене. Тренировки, миссии, ненависть как топливо, месть как цель.

Что я видела? Что пережила настоящего, не связанного с болью и смертью?

Почти ничего.

– Ты говоришь, что моя жизнь короткая, – произнесла я медленно, не отрывая взгляда от неба. – Но я её даже не прожила. Просто... существовала, выполняла приказы, ненавидела.

Вейрон промолчал, давая мне договорить.

– И теперь я здесь, чтобы спасти человека, которого, может, даже не люблю по‑настоящему. – Признание вырвалось само, болезненное, пугающее. – Джаспер... он был рядом, когда мне было плохо. Заботился, защищал. Но это... это любовь? Или просто привязанность к тому, кто не давал мне сломаться окончательно?

Тишина повисла тяжело.

Вейрон вздохнул, потянулся, достал из кармана флягу, отпил, протянул мне.

– Ром?

Я покачала головой.

– Больше не хочу. Вчера хватило.

Он усмехнулся, убирая флягу.

– Мудрое решение.

Пауза, и он повернулся ко мне серьёзно.

– Аделин, я не могу сказать тебе, любишь ты его или нет. Это только ты знаешь. Или узнаешь, когда увидишь снова. – Он положил руку на моё плечо. – Но могу сказать вот что: если ты спасёшь его из чувства долга, а не любви... вы оба будете несчастны. Долг – плохая основа для отношений.

Слова ударили правдой, которую я боялась признать.

– Тогда что мне делать? – прошептала я.

– Жить, – ответил он просто. – Здесь и сейчас. Эти семь дней до Карброка – проживи их по‑настоящему. – Он сделал паузу. – Посмотри на звёзды, научись чему‑то новому, посмейся. Позволь себе быть не охотницей, не спасительницей, а просто... Аделин. Девушкой, у которой есть право на счастье.