Связь молчала.

Значит, померещилось.

Вчера точно померещилось.

Но почему тогда в груди осталось это чувство – пустое, холодное, словно что‑то важное ускользнуло сквозь пальцы, и я даже не поняла, что именно?

Ответа не было.

Закат догорал за горизонтом, и первые звёзды начали проступать на темнеющем небе – одна, вторая, десятки, сотни, превращая ночь в россыпь серебра.

Я стояла и смотрела, как день уходит, унося с собой последние остатки надежды на то, что вчера было реальностью.

А впереди лежало ещё восемь дней.

Я вдохнула холодный вечерний воздух и направилась к люку, ведущему вниз.

В каюту. В тишину. В попытку забыть.

***

Третий день начался с дождя.

Мелкой изморози, висевшей в воздухе серой пеленой, оседавшей на коже студёными каплями, пропитывавшей одежду медленно, но неумолимо, забиравшейся под воротник, стекавшей по спине ледяными струйками. Небо затянуло тучами – низкими, тяжёлыми, давящими, превращавшими утро в сумрак, а море – в свинцовую гладь без единого проблеска света.

Ветер усилился, хлестал по лицу, нёс запах приближающегося шторма – озона, влаги, чего‑то тревожного.

Команда работала быстро, споро, без лишних слов – сворачивали часть парусов, закрепляли снасти, убирали с палубы всё, что могло сорвать ветром. Рэдли стояла у штурвала, выкрикивала команды, и в голосе не было вчерашней беззаботности, только твёрдость капитана, знающего, что впереди непогода.

Я помогала, чем могла. Таскала канаты, подавала инструменты, училась быстро завязывать узлы, которые показывал матрос с густой бородой, не отрывая взгляда от работы. Руки мёрзли, пальцы плохо слушались, однако я не жаловалась, просто делала то, что требовалось.

Отвлечение. Мне нужно было отвлечение от мыслей, роившихся в голове с самого утра, не дававших покоя.

Вчерашний закат. Лис рядом у борта. Пустота в его взгляде. «Восемь дней».

Связь, молчавшая абсолютно, словно её и не было вовсе.

Я тряхнула головой, прогоняя образы, сосредоточилась на канате в руках. Петля, оборот, затягивание. Снова и снова.

– Хорошо, – одобрил матрос, проверяя узел. – Быстро учишься. Ещё пару дней, и будешь вязать не хуже любого из нас.

Похвала согрела слабо, но приятно.

К полудню дождь усилился, превратился в настоящий ливень, барабанивший по палубе, заливавший всё вокруг, делавший видимость почти нулевой. Рэдли приказала всем, кто не был занят критически важными делами, спуститься вниз, и я, промокшая до нитки, дрожащая от холода, последовала за остальными.

Кают‑компания была забита – матросы сидели за столами, играли в карты, кости, рассказывали байки, пили ром, согреваясь изнутри. Воздух был спёртый, пропитанный запахом мокрой одежды, дыма от фонарей, пота и чего‑то ещё – живого тепла, рождающегося, когда много тел собирается в одном месте.

Я нашла свободный угол, устроилась там, прижавшись спиной к стене, обхватив колени руками, пытаясь согреться. Одежда липла к коже неприятно, волосы стекали холодными струйками по шее, но вставать, идти переодеваться не хотелось. Здесь было шумно, людно, и это помогало не думать.

– Эй, утопленница!

Голос Вейрона прорезал гул разговоров, и я подняла взгляд.

Он пробирался сквозь толпу, неся две кружки, ухмылялся широко. Волосы мокрые, прилипли ко лбу, рубашка насквозь промокла, облепила торс, обнажая каждую мышцу, каждую линию татуировок, светившихся тускло даже в полумраке.

– Ты выглядишь, как кот, которого окунули в бочку, – заметил он весело, протягивая одну кружку. – Горячий сбитень. Пей, согреешься.

Я взяла, обхватила ладонями, наслаждаясь теплом, исходившим от керамики. Отпила осторожно – сладкий, пряный, с мёдом и какими‑то травами, обжигал горло, впрочем согревал мгновенно, разливаясь по груди живительным теплом.

– Спасибо, – выдохнула я, делая ещё глоток.

Вейрон устроился рядом, вытянув длинные ноги, оперся спиной о ту же стену, отпил из своей кружки.

– Неплохо работала сегодня, – заметил он, глядя вперёд, на толпу матросов. – Матросы говорят, ты быстро схватываешь. Это редкость для сухопутных.

Жар тронул щёки.

– Просто... в ордене приходилось учиться быстро.

Между нами легло молчание – комфортное, без напряжения.

Я отпила ещё, чувствуя, как холод наконец начинает отпускать, как пальцы перестают неметь, как дрожь в теле утихает.

– Аделин, – голос Вейрона прозвучал тише, серьёзнее, и я обернулась.

Он смотрел прямо на меня теперь, и янтарные глаза были полны чего‑то, чего я не ожидала увидеть – искренности? Заботы?

– Я обидел тебя? – спросил он прямо. – Вчера ты смеялась, была... живой. А сегодня с утра... словно стена. Холодная, отстранённая. Что изменилось?

Вопрос застал врасплох. Я не ожидала, что он заметит или спросит напрямую.

– Нет, – ответила я быстро, слишком быстро. – Ты ничего не сделал.

– Тогда что? – Он наклонил голову, изучая моё лицо. – Что‑то случилось.

Я отвела взгляд, уставившись в кружку.

– Просто... вспомнила, зачем я здесь. Не для веселья.

– Для Джаспера, – произнёс он тихо, и в слове не было осуждения, только констатация.

– Да.

Пауза затянулась. Вейрон отпил сбитня, поставил кружку на пол, повернулся ко мне полностью, оперся плечом о стену.

– Аделин, – начал он медленно, подбирая слова. – Ты человек, смертная. Твоя жизнь... – он замолчал на секунду, – ...она короче нашей в десятки раз. Шестьдесят лет, может, семьдесят, если повезёт. Это ничто по меркам фейри. Мне триста двадцать. Лису триста пять. Рэдли больше ста пятидесяти. Мы проживём ещё столько же, может, больше.

Он помолчал, давая словам дойти.

– А ты... ты тратишь эту короткую, драгоценную жизнь на что? – Голос стал мягче, почти нежным. – На ненависть? На миссию, которая может закончиться твоей смертью? На вину перед кем‑то, кого, может, даже не сможешь спасти?

Слова ударили, обожгли, потому что были правдой, которую я не хотела слышать.

– Ты не понимаешь, – выдавила я сквозь сжатые зубы.

– Понимаю больше, чем ты думаешь. – Он вздохнул. – И знаешь что? – Он грустно усмехнулся. – Мне всё равно. Ты можешь ненавидеть фейри. Можешь считать нас чудовищами. Но ты не обязана ненавидеть всех. Не каждого из нас.

Его рука поднялась, коснулась моего плеча – лёгкое, почти невесомое прикосновение.

– Ты позволила себе быть живой вчера. Смеяться, расслабиться. Это не предательство того, кого ты любишь, – голос упал до шёпота. – Это... человечность. Это то, что делает тебя не машиной для убийств, а живым существом.

Горло сжалось комом. Слёзы жгли глаза, но я моргнула яростно, прогоняя их.

– Я не могу, – прошептала я хрипло. – Если я позволю себе... если забуду, зачем здесь... я потеряю себя.

– Нет, – возразил он твёрдо. – Ты найдёшь себя настоящую. Не ту, что создал Орден и твоё прошлое. А ту, кем ты была до того, как тебя сломали.

Слёзы всё‑таки вырвались – одна, вторая, покатились по щекам горячими дорожками, смешиваясь с каплями дождя, ещё остававшимися на коже.

Вейрон притянул меня к себе – осторожно, давая возможность отстраниться.

Я не отстранилась.

Уткнулась лицом в его плечо, и он обнял меня – крепко, по‑братски, без намёка на что‑то большее. Просто держал, пока я тихо плакала, сдержанно, выпуская боль, копившуюся слишком долго.

Никто из матросов не обратил внимания. Или сделали вид, что не обратили.

Вейрон молчал, одна рука гладила мою спину успокаивающе, вторая держала крепко, не давая разломаться окончательно.

– Всё хорошо, – шептал он тихо. – Ты не одна. Ты не обязана быть сильной каждую секунду. Иногда можно просто... быть собой.

Слова проникали сквозь боль, оседали где‑то глубоко, в том месте, где я прятала всё, чего боялась чувствовать.

Постепенно слёзы иссякли, а дыхание выровнялось. Я отстранилась, вытирая лицо тыльной стороной ладони, избегая его взгляда.

– Прости, – пробормотала я. – Я не хотела...