– Раз, – Кейлан обхватил рукоять ножа правой рукой, пальцы сжались так сильно, что костяшки побелели.

Я перестала дышать.

– Два.

Пожалуйста. Пожалуйста, боги, если вы есть – дайте ему ещё один шанс. Я отдам всё. Только верните его мне.

– ТРИ!

Кейлан выдернул нож одним резким, жестоким движением.

Клинок вышел с мокрым чавкающим звуком, что разнёсся эхом по катакомбам, и на секунду мир замер.

Потом тело Морикая взорвалось движением.

Спина выгнулась дугой, оторвалась от пола так высоко, что между лопатками и камнем можно было просунуть руку. Крылья забились отчаянно, хаотично, перья скребли по полу, поднимали пыль.

И из горла вырвался крик.

Громкий, надрывный, полный такой боли, такой абсолютной агонии, что я зажмурилась, зажала уши руками, но не помогло. Крик разрывал воздух, множился эхом от стен, заставлял их дрожать. Он пронзал насквозь, резал по нервам, заставлял каждую клетку тела содрогнуться.

Боги, что мы с ним делаем?

Кровь хлынула из раны потоком – алая, живая, слишком много крови. Она залила грудь широкой лужей, потекла по рёбрам вниз, к животу, к бокам, капала на пол, растекалась тёплыми струями. Следом ударил запах – металлический, сладковатый, густой. Он забил нос, оседал на языке, заставлял желудок сжаться.

Его кровь.

Первая живая кровь за десять тысяч лет.

– СЕЙЧАС! – рявкнул Кейлан, и Лис не медлил.

Белый свет взорвался из его ладони, залил рану ослепительной вспышкой. Я видела, как края плоти начинают двигаться – медленно, мучительно медленно. Они тянулись друг к другу, срастались по дюйму, по волокну, мышцы переплетались, кожа затягивалась.

Морикай кричал – долго, надрывно, голос срывался, становился хриплым, но не стихал. Тело билось в конвульсиях, пыталось вырваться, уползти от боли, но бежать было некуда.

Кейлан навалился на него всем весом, прижал плечи к полу, удерживая.

– Держись! – кричал он, и в голосе была отчаянная мольба. – Почти! Ещё немного! Не сдавайся!

Кровь текла всё меньше, рана затягивалась быстрее. Я видела, как пот катится по лицу Лиса ручьями, смешивается с кровью на руках, как губы беззвучно шевелятся.

Крики стихли.

Перешли в стоны – глухие, надломленные. Потом во всхлипы. Потом в тихое, почти неслышное поскуливание.

Потом в ничего. Тело обмякло.

Упало обратно на пол безвольно, и голова откинулась в сторону, волосы разметались по камню чёрным веером.

Кейлан резко отстранился, посмотрел на грудь – рана затянулась полностью, не осталось даже шрама, только бледная кожа с розоватым пятном в разрыве рубашки.

Но грудь не двигалась. Не поднималась, не опускалась. Застыла неподвижно.

Морикай не дышал.

– Нет, – слово вырвалось из меня хрипло и надломленно. – Нет, нет, нет...

– НЕТ! – Кейлан закричал, и в голосе прозвучала такая паника, что я вздрогнула. – Не сейчас! Не после всего! Чёрт тебя раздери, Морикай, НЕ СМЕЙ!

Лис не остановился, продолжал вливать свет – в грудь, в сердце, в саму душу, заставляя его биться, приказывая жить.

– Давай, – прошептал он сквозь стиснутые зубы, и голос дрожал. – Дыши. ДЫШИ!

Тишина.

Абсолютная, давящая. Она заполнила катакомбы, заставила мир сжаться до одной точки – до его груди, что не двигалась.

Не после всего этого. Не после десяти тысяч лет. Не после того, как я держала его душу в руках и вырвала из царства мёртвых.

Я рухнула рядом, и руки сами потянулись к его груди, легли поверх ладоней Лиса. Что‑то внутри меня дёрнулось – рванулось наружу с такой силой, что перехватило дыхание.

Не некромантия. Не холодное серебро смерти.

Что‑то тёплое, живое, забытое.

Из моих ладоней пробился зелёный свет – цвета первых побегов сквозь талый снег, распускающихся бутонов, сока в стволах деревьев по весне. Магия жизни, возрождения, та самая сила, что текла в жилах каждого правителя Весеннего Двора. Сила, которой я не пользовалась целую вечность.

Когда‑то, в той жизни, что казалась теперь чужим сном, я была целителем. Я дарила жизнь, а не отнимала её. Весна пела во мне, и я знала каждую ноту этой песни.

Но та девушка умерла. Я похоронила её под кровью и троном, под короной из шипов и бесчисленными смертями.

– Верена? – голос Лиса прозвучал удивлённо.

Я не ответила. Магия вырывалась потоком – неуверенным, дрожащим, как забытая мелодия, которую пытаешься напеть спустя века. Я не помнила, как её направлять, но она сама текла туда, где её отчаянно ждали – в остановившееся сердце, в лёгкие, что больше не дышали.

Зелёный свет сплёлся с золотым сиянием Лиса, два потока магии слились воедино – жизнь и свет, весна и солнце, надежда в царстве мёртвых.

– Живи, – прошептала я, и слёзы катились по щекам, капали на его неподвижное лицо. – Я отдам всё. Корону, силу, последний вдох. Только вернись ко мне.

Его грудь вздрогнула.

Вдох.

Хриплый, судорожный, рваный – как утопающий, что вырвался на поверхность после бесконечных секунд под водой и жадно хватал воздух, не веря, что снова может дышать.

Звук разнёсся по катакомбам эхом – самый прекрасный звук, что я слышала за десять тысяч лет.

Он дышит.

Боги. Боги. Он дышит.

Слёзы полились потоками, размывали мир вокруг, капали на пол, на руки, смешивались с его кровью.

Кейлан выдохнул с таким облегчением, что звук вышел почти как всхлип, и упал на спину, раскинув руки. Грудь судорожно вздымалась.

– Жив, – выдохнул он в потолок. – Боги... он жив.

Лис убрал руку, и свет мгновенно погас. Он рухнул рядом на бок, тяжело дыша, закрыл глаза.

– Едва... – прошептал он хрипло. – Ещё секунда... и потеряли бы навсегда.

Я не слышала их, не видела никого, кроме него.

Наклонилась ниже, и дрожащие руки потянулись осторожно, будто прикасались к чему‑то невероятно хрупкому.

Коснулась щеки – тёплой, живой, влажной от пота.

Провела пальцами по волосам – мягким, спутанным, они скользили между пальцев, как шёлк.

Вернула ладонь на грудь – там, где секунду назад была рана – и почувствовала под кожей толчок.

Сердцебиение.

Слабое, неровное, но живое и настоящее.

Бум‑бум. Пауза. Бум‑бум. Пауза. Бум‑бум.

Ритм жизни, что я не слышала, не чувствовала десять тысяч лет.

Новая волна рыданий захлестнула с головой. Я склонилась к нему, сплела пальцы с его – холодными, безжизненными, но я держала крепко, отчаянно, не давая миру забрать его снова.

– Морикай, – прошептала я сквозь слёзы, и голос дрожал так сильно, что слова едва различались. – Вернись. Пожалуйста. Я здесь. Я не предавала тебя. Это был не я. Клянусь тебе. Клянусь всем, что у меня есть.

Губы нежно, отчаянно коснулись его лба. Я целовала холодную кожу снова и снова.

– Я прошла через ад, чтобы найти тебя, – продолжала я, и слёзы капали на его лицо, скатывались по вискам. – Я больше никогда тебя не потеряю.

Голос надломился окончательно.

– Всё ради тебя. Очнись, прошу тебя, пожалуйста.

Я провела рукой по его щеке, по губам, по подбородку, запоминая каждую линию, каждый изгиб.

Поцеловала его в губы – долго, нежно, вливая в этот поцелуй всё, что не могла сказать словами: десять тысяч лет любви, боли, надежды, верности.

Отстранилась, села рядом, не выпуская его руки, и просто смотрела на него – на то, как грудь медленно поднимается и опускается, как сердце бьётся под моей ладонью.

Живой. Наконец‑то живой.

И всё, что мне оставалось – это ждать. Ждать, пока он найдёт путь сквозь тьму. Обратно ко мне.

***

Не знаю, сколько прошло времени.

Могла быть минута, мог быть час – время в катакомбах текло странно, будто само понятие его здесь не имело смысла. Факелы на стенах догорали, бросая всё более тусклый свет, тени становились длиннее, гуще, ползли по полу.

Я сидела на холодном камне рядом с Морикаем, не выпуская его руки, и просто смотрела на него – на то, как грудь поднимается и опускается медленно, размеренно, на то, как ресницы иногда дрожат, будто он видит сны за закрытыми веками.