Лис поднялся первым – медленно, с трудом. Оперся на стену и тяжело вздохнул. Лицо было бледным, под глазами залегли тёмные круги, руки всё ещё дрожали от усталости.

– Мне нужно выйти, – бросил он хрипло. – Восстановить силы.

Он посмотрел на меня, и в серебристых глазах плескалось облегчение.

– Он будет жить, Верена. Тело исцелено. Сердце бьётся. Остальное... – Пауза. – Остальное зависит от него. От того, захочет ли вернуться.

Я кивнула, не в силах говорить. Горло сдавило так, что слова застряли комом.

Лис толкнул Кейлана ногой в бок.

– Вставай, пойдём. Дадим им время.

Кейлан застонал, поднялся с пола, пошатываясь. Лицо было таким измождённым, что на секунду я испугалась – он упадёт в обморок.

Но он устоял, выпрямился. И в стальных глазах мелькнуло удовлетворение.

– Я выполнил свою часть сделки, – сказал он тихо. – Он жив. Теперь ты выполнишь свою.

Память о сделке вернулась – помочь ему контролировать Тьму, научить справляться с чудовищем внутри.

– Выполню, – пообещала я. – Клянусь.

Кейлан кивнул и пошёл к выходу. Лис последовал за ним.

Их шаги затихли в коридоре, и я осталась одна. С ним.

Я провела рукой по чёрным волосам, убрала пряди с лица. Пальцы задержались на щеке – тёплой, живой.

– Где ты, любимый? – прошептала я. – В какой тьме застрял?

Я закрыла глаза на мгновение, прислушиваясь к его дыханию. Он пах грозой и кедром – живым запахом, тем самым, что я помнила, не холодом камня и смерти, который преследовал меня в кошмарах. Я вдыхала этот аромат глубоко, будто могла сделать его доказательством того, что это не сон, не иллюзия, не очередная жестокая шутка богов.

Усталость навалилась разом – тяжёлая, всепоглощающая. Она тянула вниз, в темноту, обещая покой и забвение.

Может, просто немного отдохну. Всего несколько минут. Он здесь, рядом, дышит, его сердце бьётся. Этого достаточно.

И тогда я почувствовала движение.

Едва заметное – пальцы в моей руке дрогнули, слабо сжались, проверяя, что ладонь в их ладони настоящая.

Метка на запястье вспыхнула внезапно, ярко, и это не было больно – скорее вспышка тепла, волна узнавания, что прокатилась по коже и нырнула глубже, в самое сердце.

Я замерла, перестала дышать, боясь спугнуть момент.

Пальцы сжали мою ладонь чуть сильнее, неуверенно, медленно, будто заново учились чувствовать.

Сердце екнуло. Я резко подняла голову, не отрывая взгляда от его лица.

Ресницы дрогнули, затрепетали, как крылья бабочки. И медленно, мучительно медленно начали подниматься, открывая глаза, что были закрыты так долго.

Серебряные, живые. Они смотрели в потолок сначала без фокуса, не понимая, где находятся, что произошло.

Потом зрачки резко сузились, и в серебре вспыхнуло что‑то дикое, первобытное.

Узнавание пришло мгновенно, как удар молнии.

Но не то, на которое я надеялась.

Он узнал не меня.

Узнал момент.

Предательство. Нож. Смерть. Боль. Холод. Пустоту.

Тело дёрнулось всем разом, каждый мускул напрягся одновременно. Спина выгнулась дугой, оторвалась от пола, и руки метнулись к груди судорожно, пальцы скребли по коже, оставляя красные полосы.

Он искал то, что убило его.

Из горла вырвался звук, который разрывал сердце на части. Это был не крик, не слово – это был вой загнанного зверя, что проснулся в капкане и не понимает, как спастись.

Метка на моём запястье обожгла кожу внезапно, и я ахнула. Через связь между нами хлынула его боль – острая, режущая, невыносимая. Я почувствовала его агонию, как свою собственную.

– Морикай... – прошептала я, протягивая руку, но не решаясь коснуться.

Глаза сфокусировались. Повернулись на меня.

И я увидела в них ужас.

Абсолютный и безграничный. Он затопил серебро, превратил его в зеркало кошмара.

– Ты.

Слово вырвалось хриплое, надломленное, полное обвинения.

Он попытался отползти, оттолкнуться от меня, как будто я была воплощением того предательства, что убило его. Но мышцы не слушались – атрофированные после тысячелетий неподвижности, они дрожали, отказывались работать. Тело было слабым, руки подгибались.

Попытка встать была жалкой. Он перевернулся на бок, попытался подняться на четвереньки, но ноги не работали, безвольно волочились по камню.

И тогда крылья взорвались движением.

Огромные, чёрные, они распростёрлись во всю ширину катакомб и забились с такой яростью, что воздух завыл. Перья скребли по полу, ударялись о стены, ломались с сухим хрустом. Они закружились в воздухе, как пепел после пожара.

Порыв ветра от взмахов заставил факелы затрепетать. По коже побежали мурашки – не от холода, а от чистой, необузданной ярости, что исходила от него волнами.

Связь между нами пульсировала и металась.

– Почему?!

Голос сломался на крике, полном такой боли, что стены задрожали.

– Ты меня предала! Говорила, что любишь! А потом нож! Холодная сталь! Прямо в сердце!

Рука метнулась вперёд резко, пальцы сжались вокруг пустого воздуха.

Тьма взорвалась вокруг него – чёрные щупальца закружились, заскользили по стенам, залезли в углы. Температура упала так резко, что дыхание превратилось в пар.

Но вдруг он замер. Тело застыло на четвереньках. Голова резко дёрнулась влево – туда, где всегда была тяжесть.

Каменное крыло.

Проклятое, мёртвое. То, что тянуло вниз каждую секунду последние столетия его жизни, превращало полёт в пытку.

Но сейчас тяжести не было. Крыло двигалось легко, свободно, живо.

Морикай медленно, очень медленно повернул голову ещё сильнее.

Левое крыло раскрывалось. Чёрные перья блестели в свете факелов, переливались, как отполированная сталь. Мышцы под кожей двигались плавно, без скрежета, без боли.

Живое.

Абсолютно, невозможно, чудесно живое.

– Что...

Голос оборвался, не в силах закончить мысль.

Рука метнулась назад. Дрожащие пальцы коснулись основания крыла – там, где раньше камень врастал в плоть.

Под пальцами была тёплая кожа. Мягкие перья. Живая плоть.

Крыло дрогнуло под прикосновением. Откликнулось. Чуть сложилось, потом инстинктивно распахнулось снова.

Морикай ахнул. Звук вырвался сам – нечто среднее между смехом и рыданием.

Он развернулся. Резко сел на пол. Неловко вытянул левое крыло вперёд, обхватил его обеими руками.

Пальцы скользили по перьям – проверяя, ощупывая, не веря.

– Это невозможно...

Голос дрожал.

– Столетия камень. Мёртвое. Проклятое. Я чувствовал, как оно умирает каждый день. Как холод поднимается выше, захватывает плечо, спину. Я знал, что скоро... как Кориан... стану статуей...

Крыло распахнулось на полную ширину. Взмахнуло – один раз, мощно. Порыв ветра прокатился по катакомбам, заставив факелы едва не погаснуть.

Второй взмах.

Третий.

Идеальная симметрия. Оба крыла двигались в унисон, как и должно было быть, как было когда‑то, тысячи лет назад.

Морикай застыл, глядя на них.

И слёзы потекли по щекам беззвучно и неудержимо.

– Как... кто...

Голос сломался.

Он поднял взгляд на меня, и в серебряных глазах была растерянность, боль, надежда – всё одновременно.

– Ты? Это ты сделала?

Я не успела ответить.

Морикай рухнул обратно на четвереньки. Тело затряслось – не от ярости, а от чего‑то другого. Облегчение, шок, боль, что наконец может вырваться наружу.

– Я был мёртв, – голос был надломленным, полным ужаса. – Знаю, что был. Чувствовал, как нож входит, как холодная сталь разрезает плоть, пронзает сердце. Видел твоё лицо, слышал твои слова. Потом темнота. Абсолютная, бесконечная, холодная. Я думал, это ад, загробный мир, что я проснулся там, где ты убиваешь меня снова и снова, вечно, без конца...

Голос надломился ещё сильнее, превратился почти в шёпот.

– Думал, это моё наказание за то, что любил слишком сильно, за то, что поверил.

Он посмотрел на крыло, потом на меня.