Я коснулась его щеки дрожащей рукой.

– Ты был бы добрым, сильным, заботливым. Именно таким.

Эйрон накрыл мою руку своей, прижал к щеке.

– Тогда останься. Мы будем счастливы, обещаю.

Морикай обнял меня сзади, прижал к себе, и губы коснулись моего виска, тёплые, осязаемые.

– Останься, любимая, – едва слышно, убаюкивающе. – Скажи мне, какая разница, в каком мире мы существуем, если этот неотличим от того, что наверху? Если я здесь такой же, как там – люблю тебя так же сильно, дышу, говорю, обнимаю? Если Эйрон здесь настоящий для тебя – его смех, его руки, его сердце?

Он повернул меня к себе осторожно, взял за плечи, и серебряные глаза смотрели прямо в душу.

– Там, наверху, в том мире, который ты называешь реальным, тебя ждёт только боль, Верена. Войны, страхи, потери. Одиночество, пожирающее изнутри тысячелетиями. Там я камень. Эйрон – несбывшаяся мечта. Лира – то, что никогда не родится.

Тон стал тише, нежнее, будто он уговаривал ребёнка не бояться темноты.

– А здесь? Здесь у нас есть всё. Дом, семья, покой. Счастье, которое никогда не кончится, потому что здесь время не властно над нами. Здесь мы можем быть вместе вечно, без боли, без страха, без смерти.

Он провёл большим пальцем по моей щёке.

– Реальность – это то, что ты чувствуешь, любимая. То, что ты видишь. То, что касается твоего сердца. И если здесь твоё сердце полно, если здесь ты счастлива... разве это не и есть настоящая жизнь? Разве счастье становится меньше от того, что мир вокруг другой?

Эйрон мягко сжал руку на моём плече.

– Мама, – сказал он тихо, и в голубых глазах заблестела влага, – я здесь. Я живой для тебя. Разве этого недостаточно? Разве ты не заслужила быть счастливой хоть раз за все эти тысячелетия?

Морикай обнял меня снова, прижал к груди, и я слышала, как бьётся его сердце – ровно, спокойно, живо.

– Останься, – повторил он шёпотом. – Отпусти тот мир. Отпусти боль. Останься здесь, где тебя любят. Где ты нужна. Где ты дома.

Я закрыла глаза, вдохнула глубоко его запах – дерево, ветер, дом – и выдохнула медленно, отпуская.

– Прости, – выдохнула я дрожащим шёпотом, срывающимся на каждом слове.

Отступила от него, сделала шаг назад.

Морикай устремил на меня взгляд, и в серебряных глазах мелькнуло понимание, печаль.

– Ты выбираешь его, – сказал он тихо. – Того, кто ждёт тебя.

Я кивнула, и по щекам снова потекли слёзы.

– Да.

– Прости, малышка, – прошептала я, и рука легла на живот, бережно погладила. – Прости, что не смогу подарить тебе жизнь. Что не увижу твоих глаз. Не услышу, как ты назовёшь меня мамой.

Под ладонью что‑то шевельнулось – слабо, почти неуловимо, как трепет крыльев бабочки.

Толчок, она толкнулась, Лира, моя дочь.

Я зажмурилась, и рыдание вырвалось – долгое, надрывное.

– Я бы любила тебя, – выдохнула я сквозь рыдания. – Так сильно. Ты была бы красивой, умной, доброй, я знаю.

Открыла глаза. Живот под рукой был плоским и пустым.

Боль пронзила острее любого оружия, и я согнулась пополам, обхватила себя руками, словно это могло остановить кровотечение из раны, которую не залечить.

– Мама, – тихо, надломленно. – Ты должна идти, – сказал он грустно, и слабо улыбнулся. – Я понимаю.

Я двинулась к нему, подняла руку, погладила по щеке – тёплой, осязаемой, реальной.

– Я так хотела, чтобы ты жил, – едва слышно, и пальцы скользнули в белые волосы, мягкие, похожие на мои. – Каждый день последние десять тысяч лет я думала о тебе. О том, каким бы ты был. О том, как бы гордилась тобой.

Провела рукой по его волосам, запоминая текстуру, цвет, то, как они падали на лоб.

– Ты был бы лучшим, что случилось со мной, – надлом. – Моим светом. Моей надеждой, моим сыном.

Эйрон накрыл мою руку на своей щеке, прижал сильнее, и слеза скатились по его лицу.

– Я люблю тебя, мама, – выдохнул он. – Даже если меня никогда не было... я всё равно люблю тебя.

Наклонился, поцеловал меня в лоб – нежно, по‑детски.

– Иди, спаси его, он ждёт.

Я обняла его – последний раз, крепко, отчаянно, словно это могло остановить неизбежное.

Но под руками он начал таять.

Тело становилось легче, прозрачнее, словно сотканное из тумана и света.

– Нет, – выдохнула я. – Нет, подожди, пожалуйста...

Но он уже растворялся, исчезал в воздухе, как дым на ветру.

Последнее, что я увидела, – его улыбку.

Я стояла с протянутыми руками, обнимая пустоту, и рыдала в голос.

– Прости, – повторяла я снова и снова. – Прости, мой мальчик, прости...

Морикай осторожно потянул на себя.

– Ты всё сделала правильно, – сказал он тихо, и взял моё лицо в ладони. – Тот, кто ждёт тебя, нуждается в тебе. Иди к нему.

Я устремила на него взгляд.

– Я не хочу отпускать тебя, – едва слышно. – Не снова.

Он улыбнулся – той самой улыбкой, которую я помнила десять тысяч лет.

– Ты не отпускаешь меня, любимая, ты спасаешь.

Он наклонился и его губы коснулись моих медленно и нежно.

– Я люблю тебя в любом мире, в любой жизни, помни это.

Отпустил меня, и я увидела, как его тело начинает светиться, становиться прозрачным.

– Морикай, – вырвался вопль.

– Иди, Верена. Спаси меня. Того, кто ждёт.

Последнее, что я увидела, – серебряные глаза, полные любви.

Потом он исчез.

Дом вокруг меня задрожал, стены начали таять, растворяться в тумане. Исчезли окна, потолок, пол под ногами.

– МОРИКАЙ! – закричала я в никуда. – ЭЙРОН!

Но ответа не было.

Мир вспыхнул белым светом, ослепительным, он поглотил всё – дом, горы, семью, счастье.

И когда свет погас, я снова стояла на мосту, одна, в сером тумане, над чёрной рекой.

Я упала на колени и завыла – долго, надрывно, как раненый зверь, потерявший всё.

Руки обхватили живот – пустой, плоский, мёртвый.

Лира. Эйрон. Морикай.

Всё, что у меня могло бы быть.

Всё, что я потеряла.

Я рыдала так сильно, что не чувствовала ничего, кроме боли – абсолютной, всепоглощающей, она разрывала меня на части изнутри, и я не хотела вставать, не хотела двигаться дальше, хотела просто лечь здесь, на этих холодных камнях, и позволить серому туману поглотить меня.

Не знаю, сколько времени провела так – минуты, часы, может быть, вечность. Здесь, в царстве мёртвых, время текло иначе, оно растягивалось и сжималось, пульсировало в ритме несуществующего сердца мира, и секунда могла длиться годами, а годы проходить за мгновение.

Но боль не утихала.

Она просто была, огромная и тяжёлая, она сидела на груди, давила, не давала вдохнуть.

И тогда я услышала голос.

Далёкий, искажённый, как доносился сквозь толщу воды или несколько слоёв ткани.

– Верена!

Я не пошевелилась, просто продолжала сидеть, обхватив себя руками.

– ВЕРЕНА!

Громче, ближе, отчаяннее.

Я медленно подняла голову, посмотрела в сторону, откуда пришла – туда, где далеко‑далеко мерцал портал обратно в мир живых. Он начал сужаться – края затягивались серым туманом, становились меньше, меньше, словно врата закрывались.

У меня осталось совсем мало времени.

– ВЕРЕНА, БОГИ ТЕБЯ РАЗДЕРИ!

Кейлан.

Его голос прорвался сквозь туман, сквозь пелену боли, и в нём звучала ярость, отчаяние, усталость.

– Я НЕ МОГУ ДЕРЖАТЬ ПРОХОД ВЕЧНО! СЛЫШИШЬ?! ВРЕМЯ УХОДИТ!

Реальность начала возвращаться медленно, по крупицам.

Кейлан, врата, Морикай.

Живой Морикай.

– ВЕРЕНА! – крик стал громче, надрывнее. – Я НЕ ПРОДЕРЖУСЬ! ТЬМА ПОЖИРАЕТ МЕНЯ! ЕСЛИ НЕ ВЕРНЁШЬСЯ СЕЙЧАС – ОСТАНЕШЬСЯ ТАМ НАВСЕГДА! ВРАТА ЗАХЛОПНУТСЯ!

Я поднялась на ноги – тело болело, колени подгибались, но я заставила себя встать.

Побежала.

Сначала неуверенно, потом быстрее. Решимость вернулась – горячая, яростная, она прогоняла боль и давала силы.

Я прошла через ад, потеряла всё. Но не сдамся! Не сейчас! Не когда он так близко!

Храм впереди становился чётче – массивный, вырезанный из костей. Двери открыты, из чёрного провала тянуло холодом.