Метка на запястье вспыхнула так ярко, что я зажмурилась на мгновение.

Он там. Морикай.

Я вбежала в храм и замерла.

***

Внутри царила тишина, наполненная чем‑то тревожным. Звуки доносились откуда‑то издалека, приглушённые, словно сквозь толщу воды: стоны, всхлипы, крики, затихавшие и начинавшиеся вновь, вновь, вновь, в бесконечном цикле.

Стены из костей светились тускло, колонны тянулись вверх, терялись в темноте потолка, и на них были вырезаны руны – древние, пульсирующие красным светом, словно вены, несущие кровь проклятия сквозь весь храм.

Я шла по центральному проходу, и с каждым шагом шумы становились громче, отчётливее – плач, молитвы на незнакомых языках, мольбы о пощаде.

Проход расширился, открылся в огромный круглый зал, и я остановилась на пороге, потому что то, что я увидела, заставило содрогнуться.

Клетки.

Сотни темниц висели с потолка на массивных цепях, они раскачивались неспешно, беззвучно, и внутри каждой – душа.

Я видела, как они дёргались, как пытались вырваться, как беззвучно кричали, рты открыты в вопле, но ни шороха не было, только эхо их агонии разливалось по залу приглушённым гулом.

Некоторые души горели – призрачное пламя пожирало их вновь и вновь, но они не сгорали до конца, просто возрождались и вспыхивали заново. Другие были разорваны на части невидимыми когтями, кровь – серебряная, призрачная – лилась в воздухе, а потом тела срастались и всё повторялось с начала.

Я шла между ловушками медленно, и каждая душа проживала свой худший момент бесконечно. Одних прокляли враги, предатели, те, кто владел достаточной силой, чтобы заключить дух в вечную петлю страдания. Другие сами себя заперли. Те, кто не смог отпустить горе, кто отказался идти дальше, перерождаться, раствориться в вечном цикле. Они застряли здесь, в своей боли, в своём страхе, в своей вине, и время заперло их в темницах, обрекло проживать один и тот же момент опять и опять, пока не отпустят то, за что цепляются.

Но отпустить – значит исчезнуть.

И они не могли.

Не хотели.

Предпочитали вечную агонию небытию.

Одна клетка висела ближе остальных, раскачивалась прямо передо мной на уровне глаз. Внутри – бледно‑жёлтый сгусток дыма. Пленник.

Я остановилась, не собираясь касаться, но клетка качнулась сильнее от порыва холодного ветра, гулявшего по залу, и прутья коснулись моей руки.

Мир взорвался.

Видение хлынуло в меня в тот же миг – яркое, живое, болезненное.

Я больше не была собой.

Я стала им – мужчиной в тюрьме, и я стоял в тёмном переулке, нож в руке, и передо мной – женщина, старая, она умоляла, протягивала руки, предлагала кошелёк, кольца, всё, что у неё было, только бы я не причинил ей боль.

Но я не слушал, я был пьян, зол, мне нужны были деньги, и нож вонзился в её грудь раз, два, три, четыре, и она завопила, завопила, завопила, а потом замолкла, упала, и кровь растеклась по камням.

Я забрал кошелёк, побежал прочь. А потом – темнота.

И я снова в переулке, нож в руке, и женщина умоляет, и я убиваю её вновь, слышу вопль, вижу кровь, чувствую вину, пожирающую изнутри, но не могу остановиться.

Опять. И опять. И опять. Бесконечно повторяя.

Я отдёрнула руку с воплем, и видение оборвалось и меня отпустило.

Я упала на колени, тяжело дыша, и руки дрожали так сильно, что не могла сжать их в кулаки.

– Боги, – выдохнула я. – Это... Чистилище.

Это было настоящее чистилище.

Я поднялась, вытерла холодный пот со лба, и заставила себя идти дальше, не касаясь больше темниц, не глядя на страдания внутри.

Метка на запястье пульсировала всё ярче, тянула меня вперёд, в центр зала пока я увидела его.

Тюрьма висела выше остальных, цепи, державшие её, были толще, темнее, оплетены рунами, пульсировавшими красным.

Внутри – серебряное облако.

Эфемерное, клубящееся, оно металось из стороны в сторону, ударялось в прутья, отскакивало, замирало на мгновение, а потом возобновляло бесконечный цикл.

Я устремила на него взгляд, и метка на запястье вспыхнула так ярко, что боль пронзила руку от кончиков пальцев до плеча.

Откликнулась.

– Морикай, – прошептала я дрожащим, надламывающимся шёпотом.

Это он.

Десять тысяч лет ждала этого момента. Десять тысяч лет искала способ добраться сюда, до этого проклятого места, чтобы забрать его обратно.

Руки дрожали, когда я достала кинжал – клинок поймал тусклый свет факелов, отразил его холодным блеском.

Боль вспыхнула острая, но я едва почувствовала её – всё внимание было приковано к крови, потёкшей из раны алой струйкой, живой, тёплой. Она капала на холодный каменный пол, и там, где падала, камень дымился, шипел, будто отторгал прикосновение жизни в этом мёртвом месте.

Я подняла окровавленную руку высоко над головой, и магия откликнулась немедленно – изумрудная волна силы подхватила кровь, направила её вверх, к клетке, к цепям, державшим его душу в плену.

Результат был мгновенным.

Цепи задымились, зашипели так громко, что грохот прокатился по залу эхом, и руны на них вспыхнули – сначала красным, потом белым, а затем взорвались тысячами искр, рассыпавшихся в воздухе и погасших, не долетев до пола.

Серебряный свет внутри темницы дрогнул всем своим эфемерным телом, заметался сильнее, отчаяннее, будто почувствовал, что что‑то меняется.

Цепи лопнули одна за другой с грохотом, заставившим стены задрожать, и рассыпались серой, мёртвой пылью, что повисла в воздухе облаком и медленно осела на пол, как прах забытых веков.

Дверца распахнулась с таким грохотом, что я инстинктивно зажмурилась, защищаясь от звука, прокатившегося по залу и множившегося, отражаясь от костяных стен.

Серебряный призрак тотчас рванулся к выходу, словно в нём проснулся инстинкт бегства, спавший тысячелетия. Он метнулся из тюрьмы, хаотично закружился в воздухе, и я видела, как он пульсирует, дрожит, пытается понять, где верх, где низ, где свобода.

– Нет! – вскрикнула я, и голос эхом ударился о стены. – Не туда!

Я высоко над головой подняла улавливатель душ, и дым выходящий из курильницы почувствовал душу.

Потянулся к ней, словно живые щупальца, обвил серебряный свет со всех сторон, и я принялась читать заклинание – слова на древнем языке, связывавшие живых и мёртвых, слова, выученные мною наизусть за тысячелетия поисков.

Мой голос вырывался ровно, твёрдо, хотя внутри всё дрожало от страха – что не успею, что он вырвется, что потеряю его снова.

Серебряный свет заметался отчаяннее, бился в дымовых путах, и на секунду мне показалось, что внутри его мелькнуло что‑то похожее на лицо – резкие черты, глаза, распахнутые в ужасе.

– Прости, – выдохнула я, не прерывая заклинания. – Прости, любимый. Это единственный способ.

Дым сжался сильнее, неумолимо, и начал втягивать душу к ладану – плавно, спиралью.

Серебряный свет уменьшался с каждой секундой, таял, исчезал в резных отверстиях цилиндра, словно всасываемый внутрь жадным ртом.

Я видела, как он сжимается, как последние проблески отчаянно цепляются за воздух, не желая отпускать свободу, но дым был сильнее, безжалостнее.

Последняя частица серебра исчезла в отверстии с едва различимым вздохом – почти неслышным, но таким явственным в мёртвой тишине зала, что я услышала его всей кожей.

Я неспешно опустила жезл, прижала к груди обеими руками так крепко, что костяшки пальцев побелели, и ладан раскачивался на цепочке, позвякивал еле слышно, как колокольчик, звонящий по умершим.

Облегчение разлилось по телу волной – тёплой, головокружительной, оно подкосило колени, и я едва удержалась на ногах.

Сделала.

Теперь осталось только одно – выбежать отсюда, вернуться к вратам, к Кейлану, державшему проход изо всех сил, и всё закончится.

Я развернулась к выходу, ступила вперёд, и на губах появилась слабая улыбка – измученная, но настоящая.

Почти.

Почти свободна.

И в этот момент воздух в зале изменился.