Она взяла полотенце, смочила конец в миске с водой, и прежде чем я успела что‑то сказать, принялась вытирать мне лицо – методично, тщательно, как делают матери с маленькими детьми, которые не умеют за собой следить.
– Ну и грязнуля, – причитала она, вытирая щёки, нос, подбородок. – Где ты так измазалась? Опять в саду копалась? Сколько раз говорить – травы собирать нужно аккуратно, а не рыться в земле как поросёнок.
Я сидела неподвижно, и мир плыл перед глазами.
Это не может быть правдой.
Мать закончила умывать меня, отбросила полотенце, взяла за подбородок и повернула голову к себе, внимательно осматривая.
– Вот так лучше, – кивнула она удовлетворённо. – Теперь ешь. Я испекла твой любимый пирог.
Она поставила передо мной тарелку – на ней лежал кусок пирога, золотистый, ещё тёплый, от которго шёл сладкий аромат корицы и печёных яблок.
Точно, мой любимый. Но я об этом давно забыла.
Я смотрела на пирог, и глаза увлажнились.
Мама облокотилась на стол, подперла подбородок рукой и улыбнулась той самой улыбкой – нежной, любящей, безусловной от которой сердце стало разваливаться на части.
– Ешь, доченька, – повторила она. – Не грусти. Что бы ни случилось, мама всё исправит.
Я взяла вилку – пальцы едва удерживали её, – отрезала кусок пирога, поднесла ко рту.
Вкус тут же взорвался на языке непрошенной памятью: сладкий, тёплый, такой знакомым. Именно таким, каким я помнила из детства. Тем самым вкусом, что ни разу не смогли повторить великие повара Подгорья. Сколько бы я ни просила.
Я жевала медленно, и слёзы падали в тарелку, смешивались с крошками.
Мать встала, обошла стол, обняла меня сзади – крепко, тепло, её подбородок лёг на мою макушку.
– Тише, милая, – шептала она, покачивая из стороны в сторону. – Всё хорошо. Мама здесь. Мама никуда не уйдёт.
Что‑то внутри меня сломалось окончательно.
Я развернулась резко, обхватила её руками – маленькими, детскими, но с отчаянной силой, – вцепилась в её платье, уткнулась лицом в живот и зарыдала в голос.
– Прости! – слова вырывались бессвязно, захлёбываясь рыданиями. – Прости, мама, прости! Я не знала! Я была глупой, я была ребёнком, я не понимала!
Мать прижала меня крепче, гладила по голове, по спине, и голос её был таким мягким, успокаивающим.
– Тише, милая, тише. О чём ты? Что случилось?
Я не могла остановиться, слова лились потоком, и каждое разрывало горло изнутри.
– Это из‑за меня! Из‑за меня тебя нашли! – голос срывался на вопль, я сжимала её платье так сильно, что ткань трещала в руках. – Я не знала, кто такой Маркус! Когда он появился на той дороге и спросил, знаю ли я тебя, я сказала, что да! Я провела его в наш дом!
Мать замерла на секунду, но руки продолжали гладить меня успокаивающе.
– Верена...
– Ты всегда учила меня! – я рыдала сильнее, слова выходили невнятно. – Ты говорила: не доверяй незнакомцам! Прячься, как только увидишь мужчин с оружием! Но он... он показался мне добрым! Он улыбался! Он сказал, что хочет подарить тебе подарок за то, что ты когда‑то вылечила его от страшного недуга!
Я уткнулась лицом в её живот ещё сильнее, и рыдания сотрясали всё тело.
– Я думала... я думала, он друг... я привела его к нам... а потом пришли другие... с факелами... с верёвками... они схватили тебя, а я не могла ничего сделать! Я была слишком маленькой! Я звала, но они не слушали! Они сказали, что ты ведьма, что ты монстр...
Голос оборвался, перешёл во всхлипы, и я просто плакала, держась за неё изо всех сил, боясь, что если отпущу – она исчезнет.
– Прости, – шептала я снова и снова. – Прости, мама, прости...
Мать опустилась передо мной на колени, и взяла моё лицо в ладони. Голубые глаза смотрели с нежностью.
– Глупая моя девочка, – прошептала она, вытирая влагу с моих щёк большими пальцами. – О чём ты говоришь? Не было никакого Маркуса. Никого. Посмотри на меня – я живая, я здесь, всё хорошо.
Она улыбнулась, и улыбка была такой искренней, такой любящей.
– Это просто твои фантазии, милая. Опять приснился страшный сон? – Она поцеловала меня в лоб. – Не бойся, никто и никогда нас не разлучит. Я всегда буду с тобой, обещаю.
Я смотрела на неё сквозь пелену влаги, и всё внутри кричало – верь ей, верь, останься.
– Обещаешь? – голос вырвался жалко, по‑детски.
– Обещаю, – кивнула она уверенно, снова обняла меня, прижала к себе. – А теперь давай завтракать. А потом пойдём вместе в лес, собирать травы и ягоды. Я уже приготовила корзины. Будем вдвоём, как всегда. Хочешь?
Я кивнула, уткнувшись лицом в её плечо, и цеплялась за неё, как тонущий за обломок корабля.
Хочу! Боже, как я хочу! Но…
Я медленно подняла взгляд на мать, и сердце перестало биться.
– Ты не настоящая, – прошептала я, и по щекам снова потекли слёзы. – Правда?
Мать замерла, улыбка не дрогнула, но в глазах что‑то изменилось – стало пустым, механическим.
– Разве это важно? – спросила она мягко. – Разве ты не хочешь быть здесь? Со мной? Навсегда?
Я покачала головой, отступила на шаг.
– Хочу, – призналась я, и голос надломился. – Но если останусь... он останется там. В клетке, навечно.
Я направилась к двери, но женщина бросилась вперёд и схватила меня за руку – крепко, отчаянно.
– Верена, пожалуйста! Не уходи! Не оставляй меня снова одну! Я так долго тебя ждала!
Я обернулась, посмотрела на неё в последний раз, и что‑то внутри меня сломалось окончательно – но не болью, а с облегчением.
– Прости, мама, – прошептала я, и слёзы полились снова. – Я тебя люблю. Всегда любила.
Я мягко выдернула руку, как отпускают то, что больше не нужно держать.
– Я простила себя, – сказала я тихо, и голос окреп. – Давно простила. Я была ребёнком. Не знала, не понимала.
Шагнула к порогу.
– И сейчас я отпускаю эту вину навсегда.
Переступила порог.
Мать закричала – долго, отчаянно, и её вопль разрывал душу на части.
Мир вспыхнул белым светом, ослепительным, он поглотил всё – дом, мать, тепло, любовь.
И когда свет погас, я снова стояла на мосту одна. В сером тумане, над чёрной рекой.
Тело снова было моим – взрослым, высоким, сильным. Руки – с метками, шрамами, следами десяти тысяч лет.
Но на щеках всё ещё оставалась влага.
***
Я яростно смахнула капли со щёк тыльной стороной ладони, и посмотрела вперёд.
Мост тянулся дальше. Метка на запястье пульсировала, указывала путь.
Ловушка, пронеслась мысль холодно, ясно. Это была ловушка. Мост – или Страж, что его охраняет – показал мне то, за что я цепляюсь. То, что может меня сломать.
Я сжала кулаки.
Но, сколько бы вины ни грызло изнутри, это в далёком прошлом, и оно точно не заставит меня потеряться.
Я глубоко вдохнула и сделала шаг. Потом ещё один. Камни под ногами были твёрдыми, холодными, реальными. Я шла дальше, и с каждым шагом храм на том берегу становился ближе, очертания его проступали сквозь туман чётче.
Середина моста. Почти там. Я прибавила шагу, сжимая улавливатель крепче. Метка жгла запястье, тянула вперёд. Морикай так близко. Ещё немного, и...
Реальность вновь дрогнула, задрожала, как жаркий воздух над раскалённым камнем. Туман сгустился и закрутился спиралью.
Когда я моргнула, моста снова не было. Я стояла перед домом. Не моим. Не тем, где выросла с матерью.
Другим.
Двухэтажный, из тёмного дерева, с покатой крышей и узкими окнами, ставни выкрашены в зелёный. Сад вокруг – запущенный, но живой, высокие травы, дикие цветы, они росли где хотели, без порядка, но с какой‑то своей, буйной красотой.
И этот дом я знала. Сердце ухнуло вниз. Нет, только не это.
Дверь распахнулась, и из неё вышла она.
Тамсин.
Высокая, стройная, светлые волосы собраны в небрежный пучок на затылке, несколько прядей падали на лицо. В ушах медные серьги. Янтарные глаза, яркие, полные жизни. Простое платье, тёмно‑синие, на плечах накинут платок.
