Владычица мёртвых

Они узнали меня. Почувствовали мою силу.

Одна из душ подплыла ко мне ближе других – старик, лицо изборождено морщинами, глаза пустые, но в них читалась мольба.

– Некромантка, – прошептал он. – Ты... ты можешь нас слышать?

Я осторожно кивнула.

– Слышу.

По толпе душ прокатился вздох облегчения.

– Освободи нас, – взмолился старик. – Мы застряли здесь... не можем уйти дальше... не можем раствориться... пожалуйста...

Я сжала кулаки, и что‑то внутри меня дрогнуло – жалость, которую я думала, похоронила тысячелетия назад.

– Я не могу, – сказала я тихо. – Прости, я здесь не за вами.

Старик отпрянул, и в пустых глазах мелькнуло разочарование.

Другие души тоже начали приближаться, окружать меня, и шёпот нарастал, становился требовательнее.

– Помоги...

– Освободи...

– Куда ты идёшь?..

Я подняла руку, и сила взорвалась из ладони мгновенно – изумрудная волна магии весны, но здесь, в царстве мёртвых, она переплелась с серебром, с чем‑то холодным, потянула мою врождённую силу, похороненную глубоко внутри. Я давно ею не пользовалась, и меня удивило, что она сама рвалась наружу – чувствовала смерть, близость мёртвых и неупокоенных душ.

Души отшатнулись, расступились, образовав круг вокруг меня.

– Я ищу принца Тьмы, – сказала я громко, и голос эхом прокатился по серому миру. – Морикая. Сына Азарота. Где он?

Тишина.

Потом один голос – женский, мягкий – ответил откуда‑то из тумана:

– Принц... на востоке... за рекой забвения...

Другой голос, старый, надломленный:

– Осторожно... Страж охраняет древних... принцев и королей... он не отпустит его просто так...

Третий, ещё тише:

– Ты умрёшь там, Верена... Страж не знает пощады...

Я усмехнулась – холодно, без юмора.

– Тогда он встретит чудовище, которое тоже не знает пощады.

Развернулась на восток, туда, куда указывала метка, и пошла, раздвигая толпу душ силой воли.

Они расступались, шептали вслед, но не мешали.

Я шла через серый мир, пейзаж не менялся – тот же туман, те же души, тот же пепел под ногами.

Но с каждым шагом метка светилась ярче. Жгла. Кожа под узором покраснела, но я стиснула зубы. Боль была компасом. Чем ближе к Морикаю, тем сильнее.

Я приближалась.

Потом впереди что‑то изменилось – туман стал гуще, темнее, и я услышала новый звук.

Шум воды.

Я вышла на берег реки.

Чёрная вода текла медленно, вязко, её поверхность не отражала ничего – ни тумана, ни душ, кружащих вокруг. Просто движущаяся чёрная пустота. Запах от неё шёл сладковато‑гнилостный, забивал нос, заставлял желудок сжаться.

Река забвения.

Я знала легенды. Те, кто переходит эту реку, забывают всё – имена, лица, жизни. Становятся пустыми оболочками, дрейфующими в царстве мёртвых вечно.

Но мне нужно было на другой берег.

Я посмотрела на противоположную сторону – там, сквозь туман, виднелись очертания чего‑то массивного, тёмного. Храм или крепость.

Морикай там.

Я подняла руку, почувствовала, как сила кипит под кожей, требует выхода.

– Ко мне, – позвала я мёртвых, и голос прозвучал как команда, как приказ, не терпящий возражений.

Души замерли, повернулись ко мне. Подплыли ближе, окружили меня плотным кольцом, и я почувствовала их сущности – холодные, безжизненные, но готовые служить.

– Скажите, как мне перебраться через реку? – спросила я, и голос вышел тише, почти умоляющим. – Пожалуйста. Мне нужно на другой берег.

Тишина.

Потом одна из душ – старая женщина, – подплыла ближе и прошептала:

– Мы... можем показать путь. Проявить то, что скрыто.

Другие души закивали, заметались вокруг меня, и я почувствовала их согласие – тихое, печальное, но искреннее.

Они хотели помочь.

Серебряные фигуры метнулись к реке, начали метаться над водой – хаотично, отчаянно, словно разгоняли невидимый воздух, раздвигали саму ткань этого мира. Они проносились туда‑сюда над чёрной поверхностью, оставляя за собой мерцающий след.

И там, где души проплывали, проявлялся мост.

На мгновение – едва заметный, призрачный, он вспыхивал серебром, застывал на секунду, потом таял. Но когда следующая душа проносилась по тому же пути, он проявлялся снова – чуть ярче, чуть плотнее.

Снова и снова души проплывали над рекой, и с каждым их движением мост становился реальнее – сначала контур, потом очертания камней, потом твёрдая поверхность, мерцающая серебром.

Словно они ткали его из самой сути царства мёртвых, из памяти о том, что когда‑то здесь был путь.

Последняя душа пронеслась к противоположному берегу, и мост засветился целиком – шаткий, полупрозрачный, но твёрдый.

Достаточно твёрдый, чтобы выдержать живую.

Я глубоко вдохнула, сжала улавливатель крепче шагнула на первый камень и мир взорвался светом: тёплым, живым, он разлился вокруг ослепительной волной, и я инстинктивно зажмурилась, защищаясь от яркости.

Камень под ногами исчез. Вместо него – что‑то мягкое, тёплое. Дерево?

Когда открыла глаза, моста не было. А я стояла в доме.

***

Стены из светлого дерева, окна распахнуты настежь, солнечный свет льётся внутрь золотыми потоками, играет на полу и мебели. Запах хлеба – свежего, только что из печи – смешивается с ароматом трав: мяты, лаванды, ромашки, которые сушатся в связках под потолком.

Я замерла, и дыхание перехватило.

Нет. Этого не может быть...

– Верена! – голос из глубины дома, такой знакомый, такой любимый, он ударил по сердцу сильнее любого оружия. – Верена, где ты ходишь, непоседа? Иди сюда, руки вымой!

Мама? Живая?

Из кухни вышла женщина – тёмные волосы, собранные в косу, несколько прядей выбились, падали на лицо. Голубые глаза, тёплые, полные той самой нежности, которую я помнила из детства. Простое платье, передник испачкан мукой, в руках полотенце.

Она улыбалась и шла прямо ко мне.

Я хотела что‑то сказать, спросить, как она здесь, почему, но слова застряли в горле, и вместо них вырвался только всхлип.

Мать подошла ближе, нахмурилась, присела на корточки передо мной, и взяла меня за плечи.

– Господи, Верена, что случилось? – Она заглянула мне в глаза. – Ты напугана. Тебя кто‑то обидел? Мальчишки из соседнего дома опять дразнились?

Я растерянно моргнула, и только сейчас поняла – она смотрит на меня сверху вниз.

Я посмотрела на свои руки.

Маленькие, детские. Пальцы тонкие, короткие, ладони крошечные. На руке – никакой метки, никаких шрамов, никаких следов десяти тысяч лет боли.

Чистая кожа ребёнка.

Сердце ухнуло вниз.

Нет.

Я резко отшатнулась от матери, и взгляд метнулся по комнате отчаянно, ища хоть что‑то знакомое, хоть что‑то, что объяснит происходящее.

На стене висело зеркало – старое, в деревянной раме, потрескавшееся по краям.

Я подбежала к нему, встала на цыпочки и замерла.

На меня смотрела девочка.

Семь лет. Может, восемь. Белые волосы, растрёпанные, падали на плечи. Широко распахнутые голубые глаза, полные вопросов. Круглое лицо, щёки розовые, губы дрожат. Простое платьице, испачканное землёй, босые ноги.

Ребёнок.

Я, но не я.

Я подняла руку к зеркалу, коснулась стекла дрожащими пальцами, и отражение повторило движение – та же маленькая рука, те же короткие пальцы.

– Что... – голос вышел высоким, детским, он не принадлежал мне, но исходил из моего горла. – Что происходит...

– Верена, милая, – мать подошла сзади, положила руки на мои плечи, и я видела её отражение в зеркале – она стояла над малышкой, глядела с беспокойством. – Ты так странно себя ведёшь сегодня. У тебя жар? Дай‑ка проверю.

Она приложила ладонь к моему лбу, и прикосновение было тёплым, живым, осязаемым.

Я попыталась отстраниться, но она уже схватила меня за руку – крепко, но нежно, как хватают расшалившихся детей, – и потащила к столу.

– Садись, – скомандовала она мягко, усаживая меня на стул. – Сейчас умою тебя, и поешь. Небось голодна как стая волков.