Скелеты в ржавых доспехах, что громыхали при каждом движении. Трупы с провалившейся кожей, что обтягивала кости, с пустыми глазницами, светящимися призрачным серебром. Призраки, что материализовались из тумана, принимая смутные очертания людей, какими они были при жизни.

Десятки. Сотни. Тысячи.

Они вставали, выпрямлялись, поворачивались ко мне – все как один, синхронно, словно одно гигантское существо в тысяче тел.

И ждали.

Приказа. Направления. Цели для своей мёртвой ярости.

Высокие, пронзительные крики ужаса разнеслись эхом по стенам, бокалы вина разбились о пол, и началась паника.

Фейри бросились к выходам – толкались, давили друг друга, рвались к дверям, но двери захлопнулись сами, с грохотом, что прозвучал как приговор.

Запечатались невидимой магией – моей магией, что я не знала, как призвала, но она подчинялась, текла из меня, как дыхание, как сердцебиение. Естественно и неизбежно.

Дориан вскочил с трона – резко, яростно, и лицо, что всегда было таким совершенным, исказилось гневом.

– Убить их! – рявкнул он солдатам, и голос гремел над залом, перекрывая крики. – Немедленно! Уничтожить всех мертвецов! Рубите их на куски, пока они не перестанут двигаться!

Солдаты ринулись в бой – сотни воинов в сверкающих доспехах, мечи взметнулись вверх, опустились, рубили мертвецов, что двигались навстречу неторопливо, неуклюже.

Кости разлетались. Гнилая плоть разрывалась. Призраки рассеивались под клинками, превращались в туман.

Близнецы тоже вступили в сражение – Элсоран и Азриан двигались синхронно, смертоносно, как единое целое, лезвия пели в воздухе, рубили головы, конечности, оставляя за собой груды костей и разорванной плоти.

Я стояла у каменных ног того, кого любила, кого потеряла, – и просто наблюдала.

Дёрнула рукой – едва заметное движение, но нити откликнулись мгновенно. Мертвецы двинулись волной. Целенаправленно – окружали солдат, отсекали от остальных, тащили вниз, рвали доспехи мёртвыми руками, что не чувствовали боли.

Первый солдат упал – меч мертвеца пробил щель в доспехе, вошёл в грудь между рёбер, вышел с другой стороны, и солдат захрипел, упал на спину.

Кровь хлынула – яркая, красная, она залила мрамор, растеклась лужей вокруг тела.

Дориан даже не дрогнул, не посмотрел в сторону павшего. Потери в бою. Норма для войны. Солдат можно заменить. Но через секунду тело дёрнулось. Не конвульсия смерти. Не последний вздох. Что‑то другое.

Солдат встал, развернулся к своим товарищам. Поднял меч, что всё ещё был зажат в руке, окрашенный собственной кровью и атаковал.

Лезвие вонзилось в спину ближайшего солдата, пробило доспех, и тот рухнул с криком.

– Что... – Дориан замер на троне, бокал вина выпал из руки, разбился о пол, красное вино растеклось, смешалось с кровью. – Нет. Это невозможно. Она не может...

Второй солдат пал под мечом мертвеца. Потом поднялся. Обернул меч против своих.

Третий, четвёртый, пятый.

С каждой смертью армия Дориана слабела, а моя росла. Неостановимо. Каждый павший солдат вставал через секунду, присоединялся к мертвецам, атаковал тех, с кем сражался плечом к плечу минуту назад.

– Боги, – прошептал Дориан, и голос – тот самый голос, что всегда звучал уверенно, властно, триумфально, – дрогнул. – Я был прав. Мёртвые не кончаются. Они никогда не кончаются.

Он понял.

Понял, что это не битва, которую можно выиграть мечами. Понял, что каждый удар, каждая смерть только усиливает меня. Понял, что создал нечто, что нельзя остановить.

Он вскочил с трона – резко, отчаянно, – руки вскинул вверх, и магия взорвалась.

Изумрудный свет залил зал, ослепил, яркий как солнце в зените, жгучий как кислота на коже.

Из пола вырвались чудовищные лозы, толстые как стволы деревьев, покрытые шипами длиной в ладонь.

Они рвались ко мне – через зал, через трупы, через мертвецов, оплетали их, пронзали, разрывали на куски, но не останавливались, потому что цель была одна.

Я.

Шипы блестели в свете свечей, обещая боль, смерть, конец.

Я подняла руку – размеренно, почти лениво. И тьма хлынула навстречу.

Чёрная волна некромантии взорвалась из моей ладони, разлилась по залу холодным туманом, что пожирал свет, высасывал тепло, превращал живое в мёртвое одним прикосновением.

Две силы столкнулись посреди зала. Зелёная весна и чёрная смерть. Жизнь и тьма.

Они схлестнулись с грохотом, что сотряс стены, заставил люстры звенеть, свечи – погаснуть десятками.

Боролись.

Ни одна не могла взять верх – лозы пробивались сквозь тьму, прорастали, тянулись ко мне, но тьма пожирала их, превращала в прах, в пепел, что оседал на пол серым снегом.

Воздух между нами искрил, потрескивал от напряжения, что не должно было существовать в одном пространстве.

Стены задрожали, посыпалась пыль с потолка, куски штукатурки падали вниз, разбивались о пол.

Зал разрушался вокруг нас, не выдерживая противостояния двух сил, что были слишком велики, слишком древни, чтобы поместиться в одних стенах.

Дориан улыбался.

Даже сейчас. Даже когда пот блестел на лбу, когда руки дрожали от усилия, когда власть жгла его изнутри, требуя слишком много.

Улыбался – уверенно, торжествующе, словно уже выиграл.

– Ты сильна, дорогая! – прокричал он над грохотом магии, и голос звенел безумной гордостью. – Но я король три тысячи лет! Ты думаешь, что какая‑то жалкая...

Он не договорил, потому что почувствовал это.

Мертвецы – моя армия, моё проклятое воинство – при каждом прикосновении, случайном или намеренном, при каждом мимолётном контакте костлявых рук со смертной плотью высасывали нечто большее, чем кровь.

Жизнь.

Она текла из тел солдат тонкими серебряными нитями – такими яркими, что я видела их сквозь дым и хаос битвы. Видела, как они тянутся от умирающих к моим мертвецам, а оттуда – ко мне, прямо в грудь, где вместо сердца зияла пустота.

И боги, какой это был вкус.

Сладкий, как первый глоток вина после недель жажды. Пьянящий, как запах крови на морозном воздухе. Живой – настолько живой, что каждая капля чужой магии, что вливалась в меня, заставляла разум пылать ярче, тело пульсировать сильнее, а мощь расти.

Десятки источников, сотни. Каждый солдат, что падал под мечами моих мертвецов, каждый фейри, что истекал кровью на мраморе, становился топливом для чудовища, которым я стала.

А Слёзы Весны – та проклятая магия, что я выпила, когда всё ещё было целым, когда я всё ещё была собой, – откликнулись на чужую власть как на призыв.

Они множили её.

Разгоняли, усиливали. Превращали каждую каплю украденной жизни в реку, каждую искру – в пожар, что разрастался, пожирал всё на своём пути, грозил сжечь меня изнутри, но я не останавливалась.

Не могла остановиться.

Потому что чем больше я пила, тем сильнее становилась, а чем сильнее становилась – тем больше хотела.

Бездонный колодец. Пустота, что никогда не наполнится.

И на другом конце нашего магического противостояния – Дориан слабел.

Моя чёрная волна некромантии набухла, выросла вдвое, поглотила его изумрудную весну, раздавила, словно та была не силой трёхтысячелетнего короля, а жалким огоньком свечи под ураганом.

Дориан пошатнулся.

Ноги подогнулись – едва заметно, но я видела, потому что я видела теперь всё: каждую трещину в его силе, каждую секунду, что его магия утекала сквозь руки, как вода сквозь решето.

– Как... – выдохнул он, и лицо, что всегда было таким совершенным, таким уверенным, побледнело до синевы, – как ты... это невозможно...

Руки задрожали. Изумрудные искры, что вспыхивали вокруг него секунду назад, погасли.

А я росла.

Власть разрасталась внутри, заполняла каждую клетку, каждый нерв, пульсировала в такт сердцебиению – бум‑бум, бум‑бум – ритм войны, ритм смерти, ритм мести, что наконец‑то пришла.

Боль, что терзала меня часами – пустота в животе, где должна была биться крошечная искра; память о руках близнецов, что резали, насиловали, разрушали; каменные глаза Морикая, что смотрели на меня сквозь зал, полные обвинения, – всё это пылало.