Один из них ударил меня кулаком в живот – резко, целенаправленно, прямо туда, где...

Что‑то внутри... лопнуло.

Боль была другой – глубокой, ледяной, окончательной. Потом ещё раз и ещё.

Мне не нужно было чувствовать, чтобы понять. Искра... погасла. Просто исчезла, словно её никогда и не было.

На её месте зияла пустота – холодная, абсолютная, непоправимая.

Ушёл.

Морикай ушёл окончательно.

Я больше не кричала, не сопротивлялась. Просто лежала, пока они продолжали – минуты, часы, вечность.

Меняясь снова и снова. Пока не насытились. Пока не осквернили моё тело окончательно.

Когда они наконец закончили, один из них вытер пот со лба, посмотрел на меня сверху вниз – на окровавленное, израненное тело, на пустые глаза, что больше не видели ничего.

Плюнул мне в лицо.

– Бесполезная шлюха, – сказал он равнодушно, застёгивая штаны. – Даже не интересно стало. Слишком быстро сломалась.

Второй засмеялся, поправляя ремень.

– Отцу понравится. Теперь она идеальна – пустая кукла, что не сопротивляется.

Один из них схватил меня за волосы, дёрнул, заставил посмотреть на себя.

– Слышишь меня, шлюха? – голос был насмешливым. – Ублюдка Карателя больше нет. Мы вырвали его из твоего нутра. Теперь ты только наша. Отца. Наша.

***

Боль вернула меня в сознание.

Не сразу – медленно, волнами, что накатывали и отступали, каждая сильнее предыдущей, пока не стало невозможно игнорировать, пока мир не сфокусировался обратно в нечто реальное.

Я открыла глаза с трудом, веки были тяжёлыми, словно налиты свинцом.

Холодный камень под щекой – шершавый, неровный, впивался в кожу острыми краями. Запах крови заполнял нос и рот, густой, металлический. Моя кровь растекалась лужей вокруг, липла к коже и волосам.

Попыталась пошевелиться, и тело откликнулось взрывом боли: в рёбрах, где что‑то треснуло; в спине, где кожа была разорвана плетью; между ног, где всё горело огнём; в запястьях, где ремень содрал кожу до мяса.

Живу. Почему‑то всё ещё живу, хотя не должна.

Что‑то внутри меня треснуло – тихо, почти беззвучно, как лёд на замёрзшем озере. Трещина пошла глубже, расползлась паутиной, и всё, что держало меня человеком, рассыпалось в прах.

Я постепенно, мучительно подняла голову. Посмотрела на свои руки – кровь, ссадины, синяки, что уже темнели. Следы зубов на запястье – их зубов, когда кусали, метили, заставляли кричать. И порезы, вся кожа напоминала карту боли.

Музыка доносилась откуда‑то далеко. Арфы, флейты, смех, что звенел как хрусталь.

Они празднуют. Празднуют его смерть и мою боль.

Ярость поднималась неспешно, как лава из вулкана, что копилась тысячелетия и наконец вырвалась наружу. Белая, ослепляющая, абсолютная.

Я поползла к двери, к музыке. Руки скребли по камню, ногти ломались, оставляя кровавые полосы. Ноги не слушались и волочились, но я ползла, потому что боль больше не имела значения.

Они заплатят. Все. Каждый.

Я добралась до стены, уцепилась за неё, подтянулась. Встала на ноги и пошатнулась, но устояла. Кровь текла по ногам тёплой липкой струёй, капала на пол, оставляла за мной следы.

На теле не было живого места, всё было одной сплошной раной, но я шла по коридору вдоль стены, оставляя кровавые отпечатки ладоней на камне.

Дошла до массивных двойных дверей тронного зала, распахнутых настежь. Остановилась на пороге и увидела.

Зал заливал свет тысячи свечей, что горели в люстрах и на столах, отражались в зеркалах, превращая всё в золотую клетку. Фейри кружились в танце – яркие платья, смех, бокалы вина. Столы ломились от еды.

И в центре зала, на возвышении из белого мрамора, стояла серая каменная фигура – Морикай на коленях с клинком в груди. Руки протянуты вперёд. Лицо застыло в боли, а каменные глаза смотрели прямо на меня.

Он думал, это я убила.

Вокруг статуи фейри танцевали, смеялись, пировали. Как вокруг трофея.

Дориан сидел на троне из переплетённых ветвей и роз с бокалом вина в руке. Когда увидел меня, широко улыбнулся.

– А вот и наша героиня! – голос разнёсся над залом. Музыка мгновенно стихла. – Верена, дорогая, как вовремя! Мы как раз пили за твоё здоровье!

Фейри обернулись. Кто‑то засмеялся, кто‑то поморщился от отвращения.

Солдаты у стен дёрнулись, руки потянулись к оружию, но властный жест Дориана их остановил.

– Нет, – сказал он весело. – Пусть подойдёт. Хочу посмотреть на моё творение вблизи.

Он откинулся на троне, довольно улыбаясь.

– К тому же, что она может сделать? Одна, истекающая кровью, сломленная смертная шлюха.

Шагнула в зал, фейри расступались, шарахались в стороны, словно от прокажённой.

Я шла к центру, к возвышению.

Дошла до каменных ног Морикая и остановилась. Положила ладонь на холодный камень, почувствовала шершавость под пальцами.

– За тебя, – прошептала я так тихо, что никто, кроме мёртвых, не услышал. – Всё за тебя.

Что‑то внутри меня взорвалось.

Не треснуло, не надломилось. Взорвалось – как стеклянный сосуд, переполненный до краёв, что наконец не выдержал давления и разлетелся на тысячу осколков, резавших изнутри, разрывавших то, что когда‑то было человеком по имени Верена О'Киф.

И вместе с яростью, что горела белым пламенем в груди, нахлынуло другое.

Холодное, древнее, тёмное.

Власть поднималась из глубин моей крови – из той части, что спала веками, закованная страхом, сомнениями, отчаянными попытками матери разбудить то, что не хотело просыпаться.

Некромантия рода О'Киф.

Магия над мёртвыми, что передавалась из поколения в поколение, копилась, крепла, ждала того, кто будет достаточно сломлен, чтобы её принять.

И я была сломлена.

До основания. До пустоты. До той точки, где не осталось ничего человеческого, что могло бы сопротивляться тьме.

Боль разбудила её. Ярость направила. А кровь – моя кровь, что пролилась этой ночью, смешалась с семенем чудовищ и останками ребёнка, что никогда не родится, – запечатала сделку.

Мощь хлынула в меня, заполнила пустоту там, где должно было быть сердце, разлилась по венам ледяной волной, что заставила кожу светиться призрачным серебром.

И я почувствовала их.

Мёртвых.

Боги, их было так много.

Они ждали везде – под землёй, в склепах под дворцом, в могилах за стенами, в земле, что впитала кровь тысячелетий войн и предательств. Тысячи тел. Десятки тысяч. Солдаты, казнённые, убитые, забытые, погребённые в земле, что принадлежала весне, но помнила смерть.

Целая армия, что ждала призыва.

Я подняла руку – не торопясь, дрожа от усилия, потому что тело всё ещё пылало от боли, но боль теперь была просто фоном, чем‑то далёким и неважным.

И увидела их.

Нити.

Чёрные, тонкие, невидимые для других, они протянулись от моей ладони вниз – сквозь воздух, сквозь камень пола, сквозь метры земли и праха – к каждому мёртвому телу, что лежало под дворцом.

Тысячи нитей. Как паутина, что я сплела одним движением. Как кукловодные струны, что ждали только одного.

Дёрнуть.

Я сжала кулак и позвала.

Не словами, не заклинанием. Просто... открылась, выпустила силу наружу одной тёмной волной, что пронеслась по нитям, достигла каждого мёртвого тела под землёй и прошептала:

Поднимайтесь.

Пол треснул.

Сначала тихо – едва слышный звук, как первый намёк на землетрясение, тонкая трещина пробежала по белому мрамору под моими босыми ногами.

Потом громче – оглушительный грохот, что заставил фейри в зале замереть, обернуться, посмотреть вниз в ужасе.

Камень раскололся.

Плиты вздыбились, поднялись, разошлись в стороны, обнажая тьму под ними – и из этой тьмы полезли руки.

Костлявые, гниющие, покрытые лохмотьями истлевшей плоти и остатками доспехов.

Руки мертвецов, что цеплялись за края трещин, подтягивались, выползали наружу – размеренно, неумолимо, как приливная волна, что нельзя остановить.

Они поднимались по всему залу.