– Вот так, – довольно сказал первый, туже затягивая петлю. – Дыши для нас, шлюха. Покажи, как сильно хочешь жить.

Он дёрнул плеть резко, заставляя меня выгнуться, запрокинуть голову, и второй воспользовался моментом – опустился ниже, зубы впились в мою грудь, кусали, рвали кожу, метили.

Я закричала – или попыталась, но плеть на горле превратила крик в хрип, жалкий и беспомощный.

Они засмеялись – синхронно, словно один организм в двух телах.

– Нравится звук, – сказал один.

– Надо услышать больше, – добавил второй.

Первый отпустил плеть на мгновение, и я жадно глотнула воздух, но облегчение длилось секунду.

Ремень свистнул в воздухе и опустился на мои бёдра – кожа разорвалась под ударом, пряжка впилась в плоть, содрала кожу полосой.

Боль взорвалась белой вспышкой.

Я закричала – по‑настоящему, во весь голос, и крик разорвал горло, эхом отразился от стен.

– Вот так лучше, – довольно кивнул он, поднимая ремень снова.

Второй удар пришёлся по животу – там, где теплилась крошечная искра жизни.

Нет. Нет, пожалуйста, только не туда.

Третий удар, четвёртый, пятый.

Ремень опускался методично, целенаправленно – каждый удар приходился по животу, по бёдрам, по рёбрам, разрывал кожу, оставлял кровавые полосы, синяки, что мгновенно темнели.

Брат, что всё ещё держал мои запястья одной рукой, опустил другую ниже – скользнул по животу, по бёдрам, грубо и насильно раздвинул ноги.

– Посмотрим, что там прячется, – прошептал он, и голос был полон предвкушения.

Пальцы вторглись – резко, жестоко, разрывая и растягивая.

Я завыла от боли, дёрнулась, попыталась сжать ноги, закрыться, но он был сильнее – колено вдавило моё бедро в матрас, развело ноги шире, держало намертво.

– Тесная, – сказал он брату, двигая пальцами глубже, игнорируя мои крики. – Каратель, видать, был аккуратным. Или она быстро заживает.

– Не важно, – откликнулся первый, опуская ремень снова. – Мы это исправим.

Боль была везде – снаружи, где ремень разрывал кожу до крови, внутри, где пальцы рвали, растягивали, искали то, что хотели уничтожить.

Он резко вытащил пальцы, и я почувствовала, как твёрдое и горячее прижалось между моих ног.

Нет. Боги, нет. Пожалуйста.

– Держи её крепче, – бросил один брату.

– Всегда держу, – откликнулся второй, заламывая мои руки выше, и что‑то хрустнуло в плече, боль взорвалась новой волной.

Он вошёл – одним резким, безжалостным толчком, разрывая, заполняя, не давая времени, не оставляя выбора.

Я закричала так громко, что голос сорвался, превратился в хрип.

Боль, жжение, разрыв.

Он двигался – грубо, жестоко, каждый толчок сотрясал тело, заставлял биться головой об изголовье, царапать израненными запястьями дерево.

– Нравится? – прошептал он мне в лицо, и на губах играла улыбка. – Чувствуешь, как мы убиваем твоего ублюдка?

Нет. Нет. Пожалуйста.

Но с каждым толчком боль внизу живота росла – не та боль, что снаружи, а другая, глубже, страшнее.

Что‑то внутри... рвалось.

Второй отпустил мои запястья наконец, но облегчения не было – он схватил плеть, что валялась рядом, обвил вокруг моей шеи снова, затянул так туго, что мир поплыл перед глазами.

– Дыши, сука, – прошипел он, дёргая петлю. – Дыши, пока можешь.

Не было воздуха. Мир темнел по краям, лёгкие горели.

Первый продолжал двигаться – быстрее, жёстче, руки впились в мои бёдра, ногти прорвали кожу, оставили кровавые борозды.

Потом резко остановился, содрогнулся, и я почувствовала, как что‑то горячее, мерзкое разлилось внутри.

Вышел так же грубо, как вошёл, и я почувствовала, как кровь – моя кровь – хлынула вслед, смешалась с его семенем, залила бёдра.

– Моя очередь, – сказал второй, и они поменялись местами – синхронно, без слов, как будто репетировали это сотни раз.

Он вошёл, даже не дав мне перевести дух. Так же жестоко. Так же безжалостно. И всё повторилось.

Боль, толчки, плеть на шее, что душила, отпускала, душила снова. Руки, что хватали, царапали, щипали, оставляли синяки на каждом дюйме кожи. Зубы, что впивались в плечи, грудь, шею, рвали кожу, метили меня как животное.

Кровь текла между ног всё сильнее – тёплая, липкая, слишком много крови.

А потом тот, что теперь душил меня плетью, вдруг остановился и на мгновение ослабил хватку.

Я жадно вдохнула, закашлялась, но он уже потянулся к поясу, вытащил что‑то, что блеснуло в свете свечей.

Кинжал.

Длинный, узкий, лезвие изогнутое и отполированное до зеркального блеска.

Он повернул его перед моим лицом – медленно, любуясь, как отражается пламя на стали.

– Знаешь, – сказал он задумчиво, и голос был почти мечтательным, – я хочу попробовать твою кровь. Говорят, она... особенная, сладкая. Не то что у наших рабов.

Второй, что всё ещё был внутри меня, замер, посмотрел на брата и усмехнулся.

– С первого дня хотел её отведать, – добавил он.

– Да, – кивнул брат, проводя кончиком лезвия по моей ключице – лёгким, почти ласковым движением.

– Не двигайся, – прошептал он мне в лицо. – Иначе порежу что‑нибудь важное.

И надавил.

Кожа разорвалась под лезвием – тонкая красная линия проступила на боку, от ребра вниз, к бедру. Не глубоко, но достаточно, чтобы кровь выступила каплями, потекла тонкой струйкой.

Боль пришла мгновенно – острая, жгучая, другая, не похожая на боль от ударов или разрывов внутри. Это была чистая, холодная боль разреза.

Я дёрнулась инстинктивно, попыталась отстраниться, но второй схватил мои бёдра железной хваткой, прижал к матрасу, не давая двигаться.

– Держи её, – бросил первый. – Не хочу, чтобы дрожала.

Он наклонился ниже – так близко, что я чувствовала его дыхание на коже – и лизнул.

Медленно, тщательно. Провёл языком по всей длине разреза, с наслаждением слизывая кровь.

Закрыл глаза, словно смакуя вкус.

– Боги, – выдохнул он, и голос дрожал от удовольствия. – Брат, ты должен попробовать. Она сладкая как мёд, как вино.

Второй, что всё ещё был внутри меня, усмехнулся.

– Потом. Сначала я хочу закончить здесь.

И начал двигаться снова – жёстче, быстрее, каждый толчок заставлял тело скользить по простыне, а разрез на боку – гореть сильнее.

Первый провёл лезвием ещё раз – параллельно первой линии, чуть ниже.

Снова разрез. Снова кровь. Снова язык, что слизывал, смаковал, наслаждался.

– Больше, – прошептал он, словно в трансе. – Хочу больше.

Третий разрез – поперёк первых двух, создавая кровавую решётку на моём боку.

Четвёртый – вниз, к бедру, где кожа тонкая и чувствительная.

Кровь текла свободнее теперь, пропитывала простыню, смешивалась с той, что текла между ног.

Он слизывал каждую каплю – методично, жадно, стонал от удовольствия, словно это был лучший пир в его жизни.

– Человеческая кровь, – бормотал он между вдохами, – такая живая, тёплая. Полная жизни.

Провёл лезвием выше – к груди, вокруг соска, не касаясь, но достаточно близко, чтобы я чувствовала холод стали.

Ещё один разрез – через живот, где под кожей билась искра.

Нет. Пожалуйста. Не туда. Не к нему.

Но он не слушал. Резал дальше – тонкие линии, что пересекались, создавали узор из крови и боли на моей коже.

И после каждого разреза – язык, горячий и мокрый, что слизывал кровь, оставлял липкие следы слюны.

– Я мог бы пить её вечно, – прошептал он, и в голосе была одержимость. – Резать и пить. Резать и пить. Пока не опустеет.

Второй, что всё ещё двигался внутри меня, вдруг остановился, замер.

Положил ладонь на мой живот – там, где кровь текла из свежих разрезов. Надавил слегка, словно прислушиваясь к чему‑то.

Лицо исказилось – недовольство, раздражение.

– Но всё это недостаточно, ублюдок Карателя цепляется за жизнь. Надо помочь ему... отпустить.

Они переглянулись – быстро, понимающе, и улыбнулись зеркально.

Нет. Нет, пожалуйста, не надо.