Проклятие запустилось.

Я увидела, как камень начал ползти от сердца – серая кора расползалась по груди медленно, неумолимо, и я слышала звук – тихий, скрежещущий, как будто тысячи крошечных кристаллов врастали в плоть, превращая её в мёртвый камень, дюйм за дюймом.

Морикай попытался вдохнуть, но грудь не поднялась – лёгкие каменели изнутри, сжимались, твердели, и только хриплый, булькающий звук вырвался из горла, и кровь брызнула, окрасила губы ещё больше красным.

Его руки дрогнули, поднялись – слабо, дрожаще, – потянулись к двойнику умоляюще, как последняя попытка дотянуться до той, кого любил.

Но двойник смотрел на протянутые руки, и на лице читалось холодное и абсолютное отвращение.

– Не нужно мне твоё «всё», – сказал мой голос презрительно. – Не нужен ты.

Камень пополз выше – рёбра, плечи, шея, – с тем же скрежещущим звуком, царапавшим по нервам, заставлявшим хотеть закричать, только чтобы не слышать его больше.

Он пытался говорить, но губы уже не слушались, каменели, застывали, и только один звук вырвался – надломленный, полный невыносимой боли:

– Ве...ре...на...

Моё имя. Последнее слово, что он произнёс в жизни.

С любовью. Вопреки всему. Вопреки ножу, этим словам, предательству.

Камень дошёл до челюсти, и губы застыли, замерли навсегда.

Последнее, что осталось живым – глаза.

Серебряные, широко распахнутые, они смотрели на двойника – на меня, как он думал до последней секунды, – и в них я увидела всё, что он чувствовал перед тем, как тьма забрала его навсегда:

Боль. Не от ножа, не от камня – от слов, пронзивших сердце изнутри.

Непонимание. Как та, что шептала «люблю» час назад, могла говорить «ненавижу» сейчас?

Предательство, абсолютное, окончательное. Оно заполняло глаза и затмило всё остальное.

Что‑то внутри меня разорвалось окончательно, рассыпалось на осколки, резавшие изнутри, не дававшие дышать.

Он умер, думая, что я его убила. Что всё было ложью. Что я ненавижу. И я никогда, никогда не смогу сказать ему правду.

***

Двойник отряхнул платье от пыли – мой жест, моё движение, украденное и извращённое, – и посмотрел на статую долго, с головы до ног, словно оценивая завершённую работу.

На губах играла довольная, удовлетворённая улыбка.

Потом развернулся к нише, где стояла я, и взгляд встретился с моим сквозь узкую щель в гобелене.

Серебристо‑зелёные глаза смотрели с триумфом, и в них плескалось что‑то тёмное, хищное, что заставило холод разлиться по спине новой волной.

Форма начала таять.

Лицо поплыло, черты смазались, как акварель под дождём, контуры расплылись, и тело вытянулось, стало выше, шире, плечи расправились, и через несколько мучительных секунд передо мной – перед статуей Морикая – стоял Дориан в своём настоящем обличье.

В костюме из изумрудного бархата, расшитом золотом, переливавшемся в лунном свете. Корона из живых ветвей и цветов венчала голову, и на лице играла та же довольная усмешка.

Он посмотрел на статую, склонил голову набок, словно любуясь.

– Как давно я хотел это сделать, – произнёс он негромко, и голос дышал глубоким удовлетворением, почти негой. – Сотни лет ждал момента. Двести лет планировал, искал способ. Сотни лет он был занозой в моём боку, камнем в сапоге, что натирает, не позволяя забыть о себе ни на секунду.

Он обошёл статую медленно, провёл длинными пальцами по застывшей щеке, по серым губам, навечно замершим в последнем слове.

– Во времена старых войн он погубил не одну мою армию, – продолжил он задумчиво, словно рассказывал старую сказку. – Резал без разбора, без жалости, как и положено Карателю Двора Тьмы. Тысячи моих воинов пали от его руки. Целые батальоны стирались в пыль, когда он выходил на поле боя.

Усмехнулся, и звук вышел довольным.

– Но времена изменились. Войны кончились. А он... он остался прежним. Опасным и непредсказуемым даже под гнётом проклятия.

Дориан наклонился ближе к застывшему лицу, посмотрел в каменные глаза.

– И слабым. Потому что полюбил. – Голос стал мягче, почти нежным. – Любовь делает всех слабыми, предсказуемыми и лёгкими.

Он выпрямился, развернулся к нише, где стояла я, и подал небрежный, властный знак рукой.

– Выводи её, Талвинор. Пусть полюбуется на свою работу.

Путы ослабли мгновенно, растаяли, как дым, и я рухнула на колени, не в силах стоять. Руки Талвинора подхватили под локти – жёстко, без церемоний, – вывели из ниши за гобелен, поставили на ноги перед статуей.

Перед Морикаем.

Ноги дрожали так сильно, что я едва стояла, и Талвинор держал меня, удерживая прямо, и я смотрела на него – на серое лицо, на застывшие глаза, что устремились в небо, полные боли и любви, – и не могла дышать, не могла думать, мир сузился до этого образа, выжег всё остальное.

Он думает, это я убила его. Умер в уверенности, что я вонзила нож. Что я ненавижу.

Что всё – каждый поцелуй, каждое невысказанное «люблю», каждая ночь – было ложью.

И я не могу ему сказать правду. Никогда.

Крик вырвался из груди – долгий, надломленный, животный, полный такого ужаса и боли, что голос сорвался, превратился в хрип, но я кричала снова и снова, пока горло не разодрало, пока не осталось воздуха, и звук не превратился в беззвучный вой.

Дориан смотрел на меня с интересом, словно изучал результаты опыта.

– Кричи, дорогая, – сказал он мягко, почти сочувственно. – Это ничего не изменит.

Он шагнул ко мне, обошёл статую, остановился перед моим лицом, и рука поднялась, взяла за подбородок, заставила отвести взгляд от Морикая, посмотреть на него.

Серебристо‑зелёные глаза горели довольством, с чем‑то похожим на нежность.

– Теперь ты моя, Верена, – голос был почти ласковым. – Полностью моя. Некому больше встать между нами. Некому защитить тебя.

Рука скользнула вниз, по шее, по ключице, легла на живот – плоско, ладонь накрыла полностью, пальцы раздвинулись, словно обнимая, и он потянул меня за собой по коридору, прочь от статуи, прочь от серых глаз, застывших с мольбой.

Я шла за ним не думая, ноги двигались сами, безвольно, машинально, и мир вокруг был размытым, нереальным, словно я смотрела на всё сквозь толщу воды.

Морикай мёртв.

Он думает, я убила.

Ничего больше не важно.

Он тянул меня за собой быстро, уверенно, шаги отдавались эхом в пустом коридоре, и я смотрела на его спину, на изумрудный бархат, на корону из живых ветвей, покачивавшуюся при каждом шаге, и не чувствовала ничего.

Пустота.

Мы свернули за угол, начали подниматься по витой лестнице. Ступени были крутыми, узкими. Рука Дориана перехватила моё запястье, сжала так сильно, что кости заныли, но я не чувствовала боли.

Ушёл из жизни, думая...

И тогда что‑то щёлкнуло глубоко внутри. Как печать, сорванная одним рывком. Пустота отхлынула волной, и на её месте хлынуло что‑то горячее, яростное, обжёгшее изнутри, вернувшее чувства, мысли, осознание.

Он убил его.

Дориан убил Морикая.

Обманом. Подло. Моими руками.

И теперь тащит меня, как добычу.

Ярость взорвалась – белая, ослепляющая, она залила всё, выжгла страх, боль, отчаяние, оставив только одно жгучее желание:

Убить.

Я дёрнулась резко, вырвала руку из его хватки с такой силой, что он споткнулся, обернулся с удивлением, не ждавший сопротивления.

И я набросилась на него.

Без мыслей, без плана, только ярость и руки, тянувшиеся к его горлу.

Пальцы впились в шею, сжали, давили на кадык, пытаясь перекрыть воздух, раздавить, сломать, и я слышала, как он задохнулся, как вырвался хриплый звук.

– Ты убил его! – крик вырвался хриплым, надломленным. – Убил! Ублюдок! Я убью тебя! Слышишь?! УБЬЮ!

Вторая рука вцепилась в волосы, дёрнула так сильно, что корона из ветвей слетела, покатилась по ступеням, и я тянула, рвала, царапала ногтями кожу, лицо, всё, до чего могла дотянуться.

Он попятился, потерял равновесие на ступени, и мы рухнули вместе – он назад, я на него, – покатились вниз по ступеням, ударяясь о камень, и боль взрывалась в плече, в боку, но мне было всё равно.