Попыталась ударить, оттолкнуть, но тело металось в его хватке, как птица в силках, бесполезно, безнадёжно.

– Тише, миледи, – прошептал он без эмоций. – Приказ короля. Не усложняйте.

Я дёрнулась ещё сильнее, отчаяннее, и он вздохнул почти с сожалением.

– Прошу прощения.

Магия хлестнула волной – холодной, липкой, она обвилась вокруг тела невидимыми путами, и я мгновенно застыла, не в силах пошевелить даже пальцем.

Путы неподвижности.

Руки намертво прижаты вдоль тела, ноги не сгибаются, даже грудь почти не движется при дыхании, только поверхностные вдохи, не дающие задохнуться.

Талвинор развернул меня осторожно – магией, не касаясь больше, – так что я оказалась лицом к узкой щели между стеной и краем гобелена, откуда открывался вид на коридор.

И не могла отвести взгляд.

Не могла закрыть глаза.

Не могла даже моргнуть.

Могла только смотреть, скованная леденящим ужасом, заполнявшим всё – лёгкие, сердце, разум.

Морикай выбежал на звук борьбы – быстро, настороженно, рука инстинктивно потянулась к клинку, который висел на поясе.

– Верена? – позвал он, и голос был полон тревоги.

И из‑за противоположного поворота, навстречу ему, выбежала... я.

Вторая Верена.

В том же чёрном платье с серебряной вышивкой, что развевалось за спиной. Волосы растрепаны так же, несколько прядей выбились из заколки, падали на лицо. Щёки мокрые от слёз, губы дрожат, и вся она была воплощением отчаяния.

Морикай не заметил подмены. Он видел только меня – ту, что бежала к нему с протянутыми руками, плакала, и в каждом движении читалось раскаяние.

– Прости! – голос двойника был моим – надломленным, полным слёз и отчаяния. – Я солгала! Прости меня, прости! Я не хотела... не могла...

Лицо Морикая мгновенно преобразилось – боль смыло волной облегчения, такого яркого, что он буквально засветился изнутри.

– Я знал, – прошептал он хрипло, и голос дрожал от сдерживаемых эмоций. – Знал, что ты вернёшься. Ты не можешь не любить. Я видел это. Всегда видел.

Руки раскрылись, готовые подхватить, обнять, принять и простить.

Двойник бросился к нему – спотыкаясь, всхлипывая, – и Морикай подхватил, обнял крепко, отчаянно, одна рука обвилась вокруг талии, вторая легла на затылок, зарылась в волосы.

Лицо его уткнулось в волосы двойника, и я видела, как закрылись глаза, как всё тело расслабилось, отпустило напряжение, державшее последние минуты.

– Всё хорошо, – прошептал он в мои волосы, в волосы той, что была не я. – Всё хорошо теперь. Что бы ни заставлял тебя сказать Дориан – не важно. Я знаю правду. Знаю, что в твоём сердце.

Но через мгновение что‑то изменилось.

Тело в его руках было правильным – знакомый вес, знакомые изгибы, – но что‑то... не то. Запах. Слишком сладкий, цветочный, не её запах лаванды и книжной пыли. Дыхание. Слишком ровное, контролируемое, без того надрыва, что должен был быть после слёз.

Морикай замер.

Глаза распахнулись – резко, настороженно, – и я увидела, как что‑то дрогнуло в его взгляде. Сомнение, тень недоверия, понимание, что что‑то не так.

Он начал отстраняться – медленно, неуверенно, руки ослабили хватку, – и губы раскрылись, чтобы произнести вопрос:

– Верена?

Но было уже поздно.

Рука двойника скользнула за спину, вытащила нож – тонкий, длинный, лезвие блеснуло в лунном свете, льющемся из окна.

Морикай увидел движение краем глаза, попытался отпрыгнуть, оттолкнуть двойника, но тот вцепился мертвой хваткой, не дал отстраниться.

И нож вошёл в грудь – между рёбер, с тихим звуком разрываемой ткани и плоти, что отдался в тишине коридора громче любого крика.

Желудок скрутило болезненным узлом. Холод разлился по телу волной, заморозил всё изнутри – сердце, лёгкие, мысли. Мир поплыл перед глазами, превратился в размытое пятно боли и ужаса.

Время остановилось, растянулось в бесконечный момент кошмара, где каждая секунда длилась вечность.

Морикай замер в объятьях двойника, и каждая деталь впечаталась в память с ужасающей чёткостью: серебряные глаза расширились от шока, губы дрогнули и приоткрылись. Пальцы, что секунду назад держали двойника так бережно, сжались в кулаки, вцепились в ткань платья.

Медленно, мучительно медленно он опустил взгляд вниз – на рукоять, торчавшую из груди, на пальцы двойника, всё ещё сжимавшие её, на кровь, расползавшуюся тёмным пятном по чёрной рубашке, пропитывавшую ткань, просачивавшуюся между волокон, капавшую на каменный пол – одна за другой, методично, как отсчёт времени.

Запах крови ударил в нос – металлический, сладковатый, удушливый, – и меня затошнило, желчь поднялась к горлу, но я не могла даже согнуться, не могла отвести взгляд, только смотрела, скованная магией и собственным ужасом.

Он медленно поднял взгляд на двойника – на моё лицо, мои глаза, мои губы, улыбавшиеся так знакомо, – и в серебряных глазах плескалось непонимание, чистое, детское, как у того, кто не может поверить, что самый близкий человек вонзил нож.

– Зачем? – прошептал он, и голос надломился, сорвался на последнем слоге, превратился в хрип. – Верена... зачем ты...

– Зачем? – прошептал он, и голос надломился, сорвался на последнем слоге, превратился в хрип. – Верена... зачем ты...

Двойник отступил на шаг назад – плавно, неспешно, словно исполнял танец, отрепетированный до мелочей, – и руки разжались, отпустили его, дали покачнуться, как подрубленному дереву, и рухнуть на колени с глухим стуком, отозвавшимся болью в моей собственной груди.

На лице двойника расползлась улыбка – медленно, как трещина на льду, триумфально, полная наслаждения и торжества, что заставило желудок скрутиться ещё сильнее.

Это была не моя улыбка.

Никогда, ни при каких обстоятельствах не была моей.

– Потому что я ненавижу тебя, – прошептал мой голос, и каждое слово капало ядом, растекалось в воздухе, отравляло всё вокруг. – Каждое прикосновение. Каждый поцелуй. Каждую ночь, что я терпела рядом с тобой.

Двойник склонил голову набок, разглядывая его сверху вниз, как интересный экспонат, как сломанную игрушку.

– Ты правда думал, что я могу полюбить такое чудовище, как ты? – голос стал тише, интимнее, что делало эти слова ещё жесточе. – Монстра. Карателя, чьи руки по локоть в крови невинных.

Пауза, и улыбка стала шире, обнажила зубы.

– Я считала дни, Морикай. До твоей смерти. И вот он – мой последний день с тобой. Наконец‑то.

Нет. Нет, это не я. Не мои слова. Не моя улыбка. Не мои руки держали нож.

Скажи ему! Закричи! Пусть знает правду!

Я рвалась из пут отчаянно, безумно, дёргалась всем телом, пыталась вырваться, и магия врезалась в кожу огнём, жгла, резала, но мне было всё равно – я дёргалась снова и снова, пытаясь хоть пошевелить пальцем, хоть издать звук, любой, чтобы он услышал, обернулся, увидел меня, настоящую.

Пусть хоть метка скажет! Пусть почувствует, что это ложь!

Но метка молчала – она не могла дотянуться до него сквозь камень, уже начинавший забирать его.

Он смотрел на двойника – на меня, как думал до последнего вдоха, – и я видела, как гаснет всё, секунда за секундой: надежда умерла первой, любовь боролась дольше, но и она затрепетала, задрожала, начала меркнуть.

Остался только ужас. И боль – такая боль, что я чувствовала её всем телом, каждой клеткой, словно нож вонзили не в его грудь, а в мою.

– За... что... – выдавил он, и кровь хлынула из горла, залила губы, подбородок, капала на пол, смешивалась с той, что текла из раны. – Я... я любил тебя... всем, что было... всем, что осталось...

Двойник рассмеялся – мой смех, лёгкий, мелодичный, но искажённый чем‑то чужим, жестоким, что превращало его в издёвку.

– Я знаю, – сказал он равнодушно, словно обсуждал погоду. – Жаль, что это не взаимно. Ты был ошибкой, Морикай. Слабостью. Глупым, отчаянным выбором, который я сделала, чтобы выжить.

Пауза, и голос стал холоднее льда.

– И я рада, что это заканчивается. Наконец‑то свободна от тебя.