– Морикай, – голос вышел тихим, надломленным. – Нам... нам нужно поговорить. О нас.

– О чём именно? – спросил он, и голос стал жёстче.

Я обхватила себя руками, не в силах смотреть ему в глаза.

– О том, что между нами. О том, что это... это было ошибкой.

Тишина повисла тяжёлая, нарушаемая только журчанием фонтана.

– Что ты имеешь в виду? – голос был осторожным, напряжённым, полным чего‑то, что пугало сильнее любого крика.

Слова застряли в горле, сердце колотиться быстрее, отчаяннее.

Скажи. Разбей ему сердце. Спаси ему жизнь.

Последний шанс.

Я подняла взгляд, встретила серебряные глаза, полные боли и надежды одновременно. И сказала то, что убило всё между нами.

***

– Я не могу больше этого делать, – слова вырвались надломленно, и каждое резало горло, как осколок стекла. – Нас. Я не могу... быть с тобой. Это было ошибкой. Всё это.

Пауза, и я заставила себя продолжить, вложить в голос холод, которого не чувствовала:

– Нам нужно расстаться. Каждому идти своей дорогой. Ты – к своей жизни, я – к своей. Без... без этого.

Рука дрогнула, обвела пространство между нами – жалкий жест, что должен был обозначить «нас», но получился просто пустота.

– Мы слишком разные. Ты – фейри, воин, Каратель. А я... я просто смертная. Это не могло закончиться ничем, кроме боли.

Он замер, словно я ударила его, и я видела, как что‑то в его глазах погасло, сменилось непониманием, потом подозрением.

– Ты лжёшь, – сказал он ровно, но под спокойствием скользила сталь. – Я тебя знаю, Верена. Что он тебе сказал? Дориан? Что он предложил?

Геас сжал горло предупреждающе – сильнее, больнее, напоминая о цене правды.

– Никто мне ничего не говорил! – вырвалось громче, чем хотелось, и эхо отразилось от стен сада, разлетелось между деревьев. – Это моё решение! Моё!

Морикай шагнул ближе, протянул руку, но я отшатнулась.

– Не трогай меня.

Рука замерла в воздухе, и на лице отразилась боль – живая, острая, от которой в груди что‑то треснуло.

– Верена... – прошептал он, и голос надломился. – Что бы ни случилось, мы можем...

– Нет, – перебила я, и голос был мёртвым, холодным, чужим. – Не можем. Потому что между нами ничего нет. Никогда не было.

Тишина упала как топор, тяжёлая и окончательная.

Он смотрел на меня, и я видела, как медленно, мучительно медленно он ломается на моих глазах, как трескается лёд на озере под первым теплом.

– Что ты сказала? – голос вышел хриплым, едва слышным.

– Я тебя использовала, – эти слова резали, как бритва, вырывались из горла с кровью, оставляя незаживающие раны. – Чтобы выжить. Чтобы пройти испытания. Ничего личного, Морикай. Просто... выживание. Ты же понимаешь? Каждая смертная сделала бы то же самое.

Он побледнел, словно вся кровь отхлынула от лица, и губы раскрылись, но звука не вышло.

– Нет, – выдавил он наконец. – Ты не... ты не можешь так думать. Я видел... Видел, как ты на меня смотришь. Как целуешь. Как...

– Ты видел то, что хотел видеть, – оборвала я, и голос был как лёд. – Я хорошая актриса, Морикай. Пришлось быть. Иначе бы не выжила ни здесь, ни в мире людей.

Он шагнул ближе, схватил меня за плечи – не больно, но отчаянно, пальцы впились в ткань платья, сжали так, что я чувствовала, как дрожат его руки.

– Смотри на меня, – скомандовал он, и голос хрипел от сдерживаемых эмоций. – Смотри мне в глаза и повтори. Если это правда – повтори, глядя мне в глаза.

Я подняла голову, встретила серебряные глаза, полные боли, надежды, любви, и душа разорвалась на части, кровоточила, не останавливаясь.

Прости. Боги, прости меня.

– Я. Не. Люблю. Тебя, – выдавила каждое слово отдельно, медленно, чётко, вкладывая в них всю ложь, на какую была способна. – Никогда не любила. Ты был... средством. Способом выжить и ничем больше.

Метка на сгибе локтя вспыхнула болью – жгучей, острой, словно раскалённое железо прижали к коже, – и я едва сдержала вскрик. Она чувствовала ложь, билась под кожей отчаянно, пыталась сопротивляться, потому что защитная метка не может существовать там, где нет доверия.

Морикай тоже почувствовал – я увидела, как он дёрнулся, как взгляд метнулся к моему локтю, скрытому перчаткой, и в глазах вспыхнуло понимание.

Она реагирует. Она говорит ему, что я вру.

Его руки разжались и безвольно упали.

Он отступил на шаг, потом ещё, словно от удара в грудь, и лицо его было таким... потерянным, опустошённым, что захотелось закричать, упасть на колени, сказать правду.

Но геас держал крепче любых цепей.

– Ты... – начал он, и голос дрожал. – Метка... она реагирует. Она чувствует ложь, Верена. Значит, ты...

– Нет! – оборвала я резко, отчаянно. – Она реагирует, потому что я не хочу её! Не хочу твою метку! Не хочу твоей защиты!

Ещё одна ложь. Ещё один удар в то, что осталось между нами.

Морикай замер, и последняя искра надежды в его глазах, что держалась вопреки всему, на миг затрепетала – и угасла.

– Понятно, – прошептал он, и голос был мёртвым, пустым, как эхо в заброшенном доме.

Я не выдержала.

Не выдержала смотреть на него, на то, как рушится всё, что между нами было, как любовь превращается в пепел у меня на глазах.

Развернулась и побежала – прочь из сада, мимо каменных статуй, смотревших слепыми глазами, по узким дорожкам между подстриженных живых изгородей, в коридоры дворца, куда угодно, только не видеть, как умирает свет в его серебряных глазах.

– Верена! – крик разнёсся за спиной – громкий, отчаянный, полный такой боли, что сердце разбилось окончательно, кровоточило. – Вернись!

Шаги – тяжёлые, быстрые, звук сапог по камню эхом отдавался в пустых коридорах. Он бежит за мной, но не догоняет, держится на расстоянии, словно боится подойти ближе, боится услышать ещё раз те слова, что убили всё.

Я свернула за угол, прижалась к холодной каменной стене, задыхаясь, и слёзы текли свободно, размывали мир, превращали свечи в расплывчатые пятна света.

– Верена, пожалуйста, – голос стал ближе, но всё ещё на расстоянии, и в нём слышалась мольба, что терзала душу. – Скажи мне правду. Что бы ни сказал тебе Дориан, что бы ни пообещал – мы справимся. Вместе. Как всегда. Слышишь?

Пауза, и я слышала его дыхание – рваное, тяжёлое, как у раненого зверя.

– Я знаю, что метка не лжёт. Знаю, что ты... что ты чувствуешь что‑то. Просто поговори со мной. Пожалуйста.

Тишина протянулась – долгая, звенящая, нарушаемая только далёким журчанием фонтана в саду.

Потом тише, почти шёпотом, полным такого отчаяния и нежности одновременно, что дыхание остановилось:

– Верена...

Просто имя.

Но в том, как он его произнёс – с придыханием на последнем слоге, с надломом на первом, – было всё: мольба, боль, любовь, что не могла умереть даже после всех слов, что я швырнула ему в лицо.

Последнее, что держало меня, рухнуло.

Что я делаю?

Это безумие. Дориан – безумец. Может, он солгал про отца. Может, времени больше, чем он сказал.

Может, есть другой путь – всегда есть другой путь, если искать достаточно долго.

Не важно – отец, лабиринт, проклятие, всё к чертям.

Мы справимся. Вместе. Как справлялись с охотой, с масками, с тремя ночами ада.

Я не могу его потерять.

Не так. Не с этой ложью между нами.

Я оттолкнулась от стены, развернулась, сделала шаг обратно, открыла рот и тут рука схватила меня сзади – жёсткая, холодная, пальцы впились в плечо с такой силой, что кости заныли, – и вторая ладонь накрыла рот, перекрывая воздух, не давая издать ни звука.

Меня рывком затащили в нишу за тяжёлым гобеленом, спина ударилась о каменную стену так сильно, что на секунду потемнело в глазах.

Талвинор.

Главный дворецкий смотрел на меня бесстрастно, и в чёрных глазах не отражалось ничего – ни сочувствия, ни злорадства, только холодное исполнение приказа.

Я отчаянно дёрнулась, попыталась вырваться, укусить руку, зажимавшую рот, закричать сквозь пальцы, но он держал крепко, как железные тиски.