Он ждал и наблюдал.

Желудок сжался холодным узлом.

Музыка сменилась – стала быстрее, ритмичнее, и несколько новых пар вышли на танцпол, закружились в вальсе.

Морикай посмотрел на меня, и на губах появилась мягкая улыбка.

– Потанцуешь со мной? – спросил он, и в голосе слышалась надежда, лёгкость, причинявшая больше боли, чем любая рана.

Я кивнула, не в силах говорить.

Он повёл меня на середину зала, и рука легла мне на талию – крепко, уверенно, – вторая сжала мою ладонь, и мы начали двигаться в такт музыке.

Мир сузился до него – до тепла его руки на моей спине, до взгляда, не отрывавшегося от моего лица, до запаха, окутывавшего, успокаивавшего и разбивавшего одновременно.

Мы кружились, и я ощущала, как платье развевается вокруг ног, как пол под ногами был гладким, холодным сквозь тонкие туфли, как свет свечей скользил по его лицу, создавая игру света и тени.

– Знаешь, – начал он тихо, и голос был таким тёплым, что что‑то внутри треснуло, – я давно потерял надежду. Смирился с тем, что проклятие заберёт меня медленно, что жизнь просто... утратила краски. Стала чёрно‑белой. Пустой.

Он притянул меня ближе, так что я чувствовала каждое его слово вибрацией в груди.

– Но потом появилась ты. – Пауза. – И всё вернулось. Цвета, звуки, вкус. Желание жить по‑настоящему, а не влачить существование в ожидании конца.

Дыхание оборвалось, застряло где‑то в горле комом.

Не говори так. Пожалуйста, не говори.

– Морикай... – начала я, но голос предательски дрогнул.

– Тише, – прошептал он, и губы коснулись моего виска – лёгкое прикосновение, нежное. – Знаю, ты устала. Знаю, что четыре ночи выжали всё. Но завтра... завтра мы пройдём последнее и уйдём отсюда.

Он развернул меня в танце – резко, изящно, – и я закружилась, подол платья взметнулся шёлковым облаком. Когда он поймал меня обратно, притянул к себе одним уверенным движением, мир сузился до его лица.

– Обещаю, – добавил он тихо, и голос стал серьёзнее, глубже, – сколько бы мне ни осталось – я буду защищать тебя. Всегда.

Его рука скользнула к моему локтю, осторожно отвернула край длинной перчатки у сгиба, обнажая бледную кожу, и пальцы невесомо коснулись – почти не ощутимо, как дыхание ветра.

Под его прикосновением вспыхнули серебряные искры, рассыпались по коже тысячей крошечных звёзд, и я почувствовала тепло – мягкое, пульсирующее, разливавшееся от точки касания.

На моих глазах начал проявляться узор. Тонкие линии из переплетённых кружев тьмы и серебра вырисовывались медленно, складывались в сложный орнамент: вьющиеся лозы, обвивавшие локоть, крылья, раскрывавшиеся от сгиба локтя вниз, и в центре – символ, которого я не знала, но чувствовала всем существом.

Защита, принадлежность, его.

– Я знаю, – начал он тихо, не отрывая взгляда от узора, рождавшегося под его пальцами, – у меня нет ничего. Нет короны, нет дома, к которому можно вернуться. Нет рода, что встанет за моей спиной, нет имени, внушающего страх или уважение. Я изгнанник. Проклятый.

Пауза, и пальцы сжали мою руку крепче.

– Но у меня есть это, – голос стал тверже. – Моя метка. Моя клятва, вплетённая в магию крови. Пока я жив, она будет защищать тебя – как талисман, как щит, как...

Он поднял взгляд, встретился с моим.

– Как обещание, что ты не одна. Никогда больше не будешь одна.

Узор завершился – последняя линия легла на место, на секунду засветилась ярче, потом потускнела, впиталась в кожу, оставив только тонкий серебристый след, переливавшийся в свете свечей.

Морикай осторожно опустил край перчатки обратно, скрывая метку, но я всё ещё чувствовала её – тёплую, живую, пульсирующую в такт моему сердцебиению.

Музыка замедлилась, стала тише, и танец подходил к концу.

Морикай остановился, не отпуская меня, и на лице играла мягкая улыбка.

Слёзы жгли глаза, но я отчаянно заморгала, не давая им пролиться.

Он дал мне защиту. Часть себя. Обещание.

А я собираюсь через час разбить ему сердце.

Что‑то внутри разорвалось окончательно.

– Вина, – вырвалось хрипло, и голос прозвучал чужим. – Пить хочется.

Морикай нахмурился, посмотрел внимательно, словно пытаясь прочесть что‑то в моём лице, но кивнул.

– Хорошо, – сказал он мягко. – Сейчас принесу.

Он отпустил меня неохотно, пальцы скользнули по моей руке медленно, словно не хотели отпускать, и отошёл к столу, где слуги разливали напитки, оставив меня одну на краю танцпола. В этот момент я почувствовала присутствие за спиной.

– Решилась? – Дориан оказался рядом в мгновение ока, говорил почти не шевеля губами, глядя в зал поверх моей головы.

– Докажи, – сказала я. – Докажи, что его отец едет сюда. Иначе никакой сделки.

– Подозрительность. Растёшь на глазах, – в голосе скользнуло одобрение, и желудок сжался от отвращения. – Бокал.

– Что?

– Возьми мой бокал и посмотри, Верена.

Я опустила глаза.

Вино в бокале перестало быть вином – поверхность разгладилась в чёрное зеркало, и в нём проступило: дорога сквозь мёртвый лес, и по дороге – тьма. Не армия. Хуже. Тьма, двигавшаяся, как живая, и в сердце её – всадник на чём‑то, что не было лошадью, и корона на его голове была из того же камня, пожиравшего крыло Морикая.

Всадник поднял голову. Посмотрел сквозь видение, сквозь бокал, сквозь меня, и я узнала эти глаза, потому что видела их каждый день.

Серебряные. Только мёртвые.

– Он пересёк границу Осени сегодня на закате, – сказал Дориан тихо. – К рассвету будет здесь. Двор гудит слухами, шпионы повсюду... – кажется, он вздохнул с искренним сожалением. – Я не успел этому помешать.

Видение растаяло. В бокале снова плескалось вино – красное, как кровь.

– Время, Верена, – Дориан забрал бокал из моих онемевших пальцев. – Морикай возвращается. У тебя время до полуночи. Потом я уже ничем не смогу помочь – ни ему, ни тебе.

Он растворился в толпе.

А я стояла посреди сияющего зала, и музыка играла, и фейри смеялись, и Морикай шёл ко мне через зал с бокалом вина и улыбкой – последней своей улыбкой, хотя ещё не знал об этом.

Прости меня.

Прости меня, любовь моя, и возненавидь – так тебе будет легче.

Часы над тронным возвышением показывали четверть двенадцатого.

***

Морикай остановился передо мной, протянул бокал с вином.

– Вот, – сказал он мягко. – Как просила. Лучшее вино из погребов Дориана. – Пауза, и взгляд стал внимательнее. – Ты бледная. Может, лучше выйдем? Подышишь свежим воздухом?

Я взяла бокал дрожащими пальцами, но не пригубила. Просто держала, чувствуя, как холодное стекло через перчатку обжигает ладонь.

– Нам нужно поговорить, – голос вышел тише, чем хотелось. – Сейчас, наедине.

Улыбка на его лице мгновенно померкла. Что‑то в моём тоне, в том, как я смотрела на него – или не смотрела, – заставило тревогу вспыхнуть в серебряных глазах.

– Верена? – Он поставил свой бокал на ближайший стол, шагнул ближе. – Что случилось? Что тебе сказал Дориан?

Геас предупреждающе сжал горло.

– Не здесь, – выдавила я. – Пожалуйста.

Морикай посмотрел на меня долго, изучающе, словно пытаясь прочесть правду в моих глазах, но кивнул.

– Хорошо, – сказал он тихо. – Идём.

Он взял мою руку – осторожно, бережно, как что‑то хрупкое, что может разбиться от неосторожного прикосновения, – и повёл к выходу, прочь от музыки, смеха, света.

В сад, где было тихо и безлюдно, и только в центре мирно журчал фонтан.

Одна из лун висела над головой – яркая, полная, заливала всё серебристым светом, и тени от деревьев ложились на дорожки причудливыми узорами.

Морикай остановился у края фонтана, развернулся ко мне, и руки легли мне на плечи.

– Верена, – начал он серьёзно, – что бы ни случилось, что бы ни сказал Дориан – знай, что я с тобой. Всегда.

Сердце разрывалось на части.

Прости. Прости за то, что сделаю.

Я отстранилась, вырвалась из его рук, отступила на шаг.