Я продолжала цепляться, бить, царапать. За Морикая, за его глаза, за любовь, что с ним умерла.

Мы остановились на площадке, и Дориан схватил мои руки, оттолкнул с силой, перевернулся, прижал меня к полу, навис сверху.

На лице его расползалась довольная улыбка, исказив черты.

– Вот она, – прошептал он, и в голосе звучало восхищение. – Вот моя яростная богиня. Наконец‑то проснулась.

Я попыталась укусить, достать до его горла зубами, но он отстранился, и смех вырвался – лёгкий, почти радостный.

– Да, – выдохнул он. – Вот такой я тебя и хотел. Живой и яростной.

Рука поднялась, и я не успела увернуться.

Резкий, хлёсткий удар пришёлся по щеке – моя голова резко качнулась в сторону, мир вспыхнул белым, и во рту появился металлический привкус крови.

– Но непокорных, – добавил он холодно, – нужно учить.

Второй удар – сильнее, в ту же щеку, и на этот раз я почувствовала, как что‑то треснуло внутри, как боль взорвалась огнём, разлилась по лицу.

Он поднялся, схватил меня за волосы, дёрнул вверх, и я вскрикнула, когда кожа головы натянулась, угрожая разорваться.

– Встань, – скомандовал он.

Я плюнула ему в лицо – кровью, заполнившей рот.

Удар пришёлся в живот – жёсткий, выбивающий воздух, – и я согнулась пополам, задыхаясь, пытаясь вдохнуть, но лёгкие не слушались.

Дориан развернул меня, подхватил одним движением и закинул на плечо, как безвольную куклу.

– Нет! – крик вырвался хриплым. – Отпусти! Отпусти, ублюдок!

Я била его кулаками по спине, по рёбрам, царапала, дёргалась, пытаясь вырваться, соскользнуть, но его рука держала крепко, сжимала бёдра так сильно, что заныли кости.

Он пошёл дальше по коридору – быстро, уверенно, словно не замечая моих ударов, моих криков, – и каждый его шаг отдавался болью в животе, где впивалось его плечо.

– Кричи, дорогая, – сказал он весело. – Мне нравится. Покажи всю ярость. Всю ненависть. Хочу услышать.

– Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! – крик разорвал горло. – НЕНАВИЖУ! ТЫ УБИЛ ЕГО! УБИЛ!

– Знаю, – ответил он мягко. – И это прекрасно.

Дверь распахнулась – я услышала скрип петель, – и нас окутал тёплый воздух, тяжёлый от запаха роз и чего‑то сладкого, дурманящего.

Комната.

Его комната.

Ужас залил холодной волной, выжег ярость, оставил только первобытный страх.

Нет. Не здесь. Не с ним.

– НЕТ! – крик стал отчаяннее. – ОТПУСТИ! НЕ СМЕЙ!

Дориан бросил меня на кровать – я упала на спину, на мягкие подушки, на шёлк, – и попыталась вскочить, убежать, но он навис надо мной мгновенно, прижал к кровати весом своего тела.

Руки схватили мои запястья, прижали над головой к подушкам – одной рукой, крепко, и я дёргалась, вырывалась, но не могла освободиться.

– Тише, – прошептал он, и лицо его было в дюйме от моего. – Не трать силы. Сохрани их. Понадобятся.

– Я УБЬЮ ТЕБЯ! – крик сорвался на рыдание. – УБЬЮ! КОГДА‑НИБУДЬ! СЛЫШИШЬ?!

– Слышу, – усмехнулся он. – И жду не дождусь, когда ты попытаешься.

Свободная рука скользнула вниз, к шнуровке платья, начала развязывать – медленно, методично, и каждое прикосновение обжигало отвращением.

– Знаешь, – начал он задумчиво, – я ждал этого момента с того самого дня, как привёл тебя в свой Двор.

Шнуровка ослабла, платье сползло с плеч.

– Я хотел тебя тогда. Сразу. – Голос стал тише. – Но Морикай встал между нами. Забрал то, что должно было быть моим.

Я попыталась укусить его, дотянуться зубами до шеи, но он отстранился, и смех вырвался довольный.

– Но теперь его нет. – Пауза. – Теперь ничто не мешает мне закончить то, что мы начали в день твоего прихода.

– НЕТ! – я дёрнулась отчаянно, всем телом, пыталась скинуть его, оттолкнуть, но он был тяжелее, сильнее. – НЕ СМЕЙ! НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ!

Дориан наклонился ближе, губы коснулись моего уха.

– Ты моя, Верена, – прошептал он. – И я возьму то, что принадлежит мне.

И началось то, от чего не было спасения.

Я кричала, билась, царапалась, кусалась – делала всё, на что хватало сил. Но его руки были везде: крепкие, неумолимые, они рвали ткань, прижимали, держали.

Нет. Нет. Боги, нет.

Морикай. Морикай, помоги.

Но он не мог помочь.

Он был мёртв.

Мёртв, уверенный в моём предательстве.

И это осознание сломало последнее, что держало меня.

Крик оборвался, превратился в беззвучные рыдания, и тело обмякло, перестало сопротивляться.

Нет смысла. Больше нет смысла.

Дориан почувствовал, как я сдалась, и голос его стал мягче, почти нежным:

– Вот так, дорогая. Не борись. Так будет легче.

И я закрыла глаза, отстранилась от того, что происходило с телом, ушла глубоко внутрь, туда, где была только тьма и пустота.

Я перестала бороться.

– Вот так, – прошептал он, и руки скользнули по моим рёбрам вниз, к бёдрам, сжали, оставляя следы пальцев на коже. – Намного проще, когда не сопротивляешься.

Остатки платья он сорвал резко, ткань треснула, разошлась по шву, и холодный воздух ударил по обнажённой коже, заставил непроизвольно вздрогнуть.

Я зажмурилась сильнее, попыталась уйти, но тело предавало – дрожало под его руками, реагировало на холод, на прикосновения, бывшие везде, навязчивые, владеющие.

Не здесь, уйди. Морикай, вспомни его.

Бал. Момент, когда он дарил метку.

– Я хочу провести это время с тобой, – шептал он, и пальцы касались руки нежно, благоговейно.

Серебряные искры, тепло, любовь в его глазах...

Боль пришла резкая – Дориан не был нежным, не собирался быть, – и я прикусила губу до крови, чтобы не закричать, не дать ему удовлетворения.

Вкус металла разлился по рту.

Вернись к нему.

Морикай улыбался, держал мою руку, целовал метку сквозь перчатку.

Но реальность врывалась снова и снова: руки Дориана на моих бёдрах, разводившие, удерживавшие. Вес его тела давил, не позволял двигаться. Горячее дыхание на шее, губы, оставлявшие влажные следы, кусавшие и метившие.

– Моя, – шептал он между укусами. – Теперь полностью моя.

Я попыталась уйти глубже в воспоминания, но боль не давала – острая, разрывающая, она тянулась изнутри наружу, жгла, и слёзы текли из‑под закрытых век, хотя я не хотела плакать, не хотела показывать слабость.

Дориан продолжал двигаться, и каждое движение отдавалось болью, и я чувствовала, как тело разрывается, как что‑то внутри ломается, не только физически.

Время перестало существовать – была только боль, холод, отвращение, от которого во рту стояла горечь.

– Смотри на меня, – скомандовал он вдруг, и рука схватила моё лицо, сжала щёки, заставляя повернуться. – Открой глаза, Верена. Хочу видеть.

Я не открыла.

Удар пришёлся по щеке вновь, не сильный, скорее предупреждение.

– Сказал, открой.

Я открыла – медленно, через силу, и мир был размытым от слёз.

Дориан навис надо мной, смотрел в лицо, и в серебристо‑зелёных глазах плескалось торжество, удовлетворение, что‑то тёмное и плотоядное.

– Вот так, – прошептал он. – Хочу видеть, как ломаешься.

И продолжил, не отрывая взгляда, заставляя смотреть, не давая уйти в себя, и это было хуже всего – видеть его лицо, его довольную улыбку, знать, что он наслаждается моей болью.

Я закрыла глаза снова – не в силах больше смотреть, – и на этот раз он не заставлял открывать, только тихо рассмеялся.

– Беги в свои воспоминания, дорогая. Всё равно не поможет. Ты здесь, со мной. Теперь это твоя реальность.

***

Когда всё закончилось, я поняла не сразу.

Только почувствовала, как вес с тела исчез, как холод его кожи сменился холодом воздуха на обнажённых плечах, как дыхание стало свободнее.

Открыла глаза медленно, с трудом, веки были тяжёлыми, словно налиты свинцом.

Потолок, резные балки из тёмного дерева. Тени от свечей плясали, превращая узоры в живых существ.

Тело не было моим – оно лежало где‑то далеко, отдельно от меня, и я смотрела на него со стороны, как на чужую вещь, сломанную и выброшенную.