Музыка закончилась, и мы остановились. Дориан галантно, церемониально поклонился и поцеловал мою руку.

– Спасибо за танец, моя королева, – сказал он громко, для всех. – Ты делаешь меня счастливейшим из мужей.

Фейри зааплодировали, засвистели, и кто‑то крикнул:

– Поцелуй! Поцелуй королеву!

Голоса подхватили, превратились в скандирование:

– Поцелуй! Поцелуй! Поцелуй!

Дориан улыбнулся шире.

– Народ требует, – протянул он, и в голосе была насмешка. – Как же я могу отказать?

Он шагнул ближе, рука легла на мою щеку, и я знала – знала – что сейчас произойдёт, но не могла остановить.

Маска жгла, приказывая играть.

Дориан наклонился, и его губы коснулись моих – мягко, медленно, но требовательно.

Поцелуй был долгим, и я чувствовала, как фейри вокруг взрываются криками восторга, как музыка играет громче, как мир кружится.

Но больше всего я чувствовала другое.

Тишину.

Морикай больше не двигался, не дышал, и тишина, которая исходила от него, была страшнее любого крика.

Дориан оторвался от меня, посмотрел через моё плечо на Морикая, и улыбка превратилась в оскал.

– Что скажешь, раб? – спросил он весело. – Твоя госпожа целуется неплохо, правда?

Звенящая тишина растянулась.

Морикай стоял неподвижно, и в серебряных глазах больше не было ни гнева, ни ярости.

Только пустота.

Холодная, бездонная, что пугала сильнее любого огня.

– Правда, – ответил он тихо, ровно, и голос был как лёд.

Дориан рассмеялся, хлопнул в ладоши.

– Отлично! Продолжаем праздник!

Он повёл меня обратно к тронам, усадил, и его рука не выпускала мою держала крепко, словно боялся, что я убегу.

Морикай опустился обратно на колени у подножия возвышения, и цепь легла рядом с ним тяжёлой змеёй.

Музыка играла, фейри смеялись, ели, пили, и праздник продолжался.

А я сидела на троне, держа цепь в руке, и чувствовала, как маска давит на лицо, как корона режет кожу, как платье душит.

И смотрела на Морикая, который стоял на коленях передо мной.

И не знала, что страшнее – маска на моём лице.

Или та, которую он надел на душу, чтобы пережить этот день.

***

День тянулся бесконечно.

Часы превратились в вечность, секунды растягивались, словно мёд, который стекает с ложки в зимнюю стужу, и я перестала понимать, сколько времени прошло – минуты? Часы? Целая жизнь?

Танцы сменяли танцы.

Сначала снова с Дорианом – он кружил меня по площадке, прижимал к себе, шептал на ухо что‑то, что заставляло фейри смеяться, но я не слышала слов, только гул, который заполнял голову.

Потом Элсоран протянул руку – галантно, с поклоном – и повёл меня в вальсе, и руки его были крепкими, уверенными, и он танцевал так близко, что я чувствовала его дыхание на шее, запах, пряный и сладкий, и слова, которые он шептал – комплименты, двусмысленности, обещания – и всё это должно было льстить, радовать королеву, и маска требовала улыбаться, и я улыбалась, пока челюсти не заболели от напряжения.

Азриан сменил брата, подхватил меня на середине мелодии, и танец с ним был другим – резче, быстрее, он вёл властно, почти грубо, и руки его скользили по спине, по талии, ниже, и я чувствовала каждое прикосновение, каждый взгляд, который он бросал на Морикая, стоявшего у подножия трона, и в этих взглядах читалась насмешка, вызов: смотри, как твоя госпожа танцует с нами, как она улыбается, как она позволяет.

Конкурсы.

Глупые, бессмысленные, унизительные.

Метание колец – фейри кидали золотые обручи, пытаясь надеть на рога оленя, который стоял в центре площадки, живой, дрожащий от страха, и когда кольцо попадало, олень взвизгивал, и толпа хохотала.

Я должна была участвовать – Дориан настоял – и моё кольцо пролетело мимо, упало на траву, и фейри засвистели, захлопали, словно это было забавно, и маска кольнула, требуя лучшей игры, и я подняла кольцо, бросила снова, и на этот раз попала, и олень закричал, и что‑то внутри меня сжалось, заболело, но я улыбалась, потому что роль требовала.

Стрельба из лука – мишенью был живой человек, привязанный к столбу, с яблоком на голове, и фейри стреляли, смеялись, и когда одна стрела задела ухо, потекла кровь, и он закричал, толпа взорвалась восторгом.

Мне дали лук.

Я отказалась – тихо, твёрдо – и маска ужалила так сильно, что на секунду мир поплыл перед глазами, и Дориан склонился, прошептал:

– Играй, или проиграешь. Выбирай.

Я взяла лук, натянула тетиву, и руки дрожали, и я целилась мимо, выстрелила, стрела воткнулась в землю у ног человека, и он с облегчением выдохнул, и фейри засмеялись, но не надо мной – над ним, над его страхом – и маска требовала лучшего, и Дориан взял мою руку, направил лук выше, и я выстрелила снова, и стрела прошла в дюйме от головы человека, срезала прядь волос, и толпа захлопала, и я чувствовала тошноту, которая поднималась к горлу, но улыбалась, улыбалась, улыбалась.

Между развлечениями я смотрела на Морикая.

Он стоял на коленях у трона, неподвижный, как статуя, и выражение лица не менялось – спокойное, отрешённое, словно его душа ушла куда‑то далеко, оставив только оболочку.

Но иногда я видела, как дрогнут пальцы, как сожмутся кулаки, как крыло дёрнется, и знала: он здесь, он видит, он чувствует всё, но держит маску, свою собственную, невидимую, которая была прочнее любой магии.

Дориан заставлял его прислуживать – то и дело приказывал принести вина, еды, подать плащ, когда ветер подул холодный – и Морикай исполнял молча, и каждый раз, когда он проходил мимо меня, я чувствовала его взгляд, тяжёлый, обжигающий, и в нём читалось: держись, я с тобой, это пройдёт.

Но с каждым часом становилось всё тяжелее.

Маска давила на лицо, корона резала кожу, и под ней, у висков, я чувствовала влагу – кровь, наверное, но не могла проверить, не могла снять корону, потому что это было бы выходом из роли.

Платье душило – корсет сдавливал рёбра, и дышать становилось труднее, и туфли натёрли ноги до крови, и каждый шаг отдавался болью, но я шла, танцевала, улыбалась, потому что останавливаться нельзя.

Силы утекали, как песок сквозь пальцы.

Я устала.

Устала играть, устала улыбаться, устала быть той, кем не являлась.

Солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо в алые и золотые полосы, и я опустилась на трон – ноги подкашивались, держали еле‑еле – и усталый взгляд скользнул по лужайке, ища хоть каплю покоя в этом бесконечном празднике.

Музыка всё ещё играла, фейри смеялись, танцевали, и веселье продолжалось, не давая передышки.

И тогда я увидела Морикая.

Дориан послал его за очередным поручением – принести вина с дальнего стола – и он шёл туда медленно, цепь волочилась за ним, оставляя след на росистой траве, и я видела, как напряжены плечи, как устало он двигается после целого дня на коленях.

А потом появилась она.

КРАСНОЕ пятно среди толпы – яркое, как кровь на снегу.

Лилиандра.

Алое платье облегало её тело, как вторая кожа, волосы падали волнами на обнажённые плечи, и улыбка на губах была хищной, довольной, словно кошка идёт на пойманную мышь.

Что‑то внутри меня шевельнулось – слабо, сонно, как зверь, который просыпается после долгого сна.

Не к нему. Не сейчас.

Но она шла прямо к Морикаю и когда он взял кувшин с вином, она протянула руку, схватила цепь на его ошейнике и резко дёрнула вниз.

Морикай споткнулся, упал на колено – грубо, болезненно – и кувшин выпал из рук, покатился по траве, разливая вино тёмными пятнами.

Зверь внутри меня приоткрыл глаза. В груди вспыхнул Жар. Слабый, тлеющий, как уголёк, на который подули.

Лилиандра рассмеялась – звонко, весело, словно это была забава, игра – опустилась рядом с ним на корточки, и её рука провела по его щеке – медленно, собственнически, словно он был вещью, игрушкой, которую можно трогать, когда захочется.

Наклонилась так близко, что губы почти коснулись его уха, и что‑то тихо, интимно зашептала, и я не слышала слов, но видела, как побледнел Морикай, как застыл, словно превратился в статую.