Жар разгорелся в груди сильнее – уголёк превратился в пламя, которое лизало рёбра изнутри, поднималось выше, к горлу.

Дориан меня касался весь день. Целовал, держал за талию, прижимал к себе. Это роль, я терпела, потому что должна была.

Но она? Ей никто не приказывал. Ей не нужно. Она делает это, потому что ХОЧЕТ. Потому что МОЖЕТ.

Лилиандра продолжала шептать – долго, медленно, губы почти касались его кожи – и её рука скользнула вниз, по его обнажённой груди, пальцы провели по рунам, которые извивались под смуглой кожей, опустились ниже, к животу, и ещё ниже, легли на область паха, крепко, интимно сжали, и улыбка на её губах стала шире, торжествующей, довольной.

Пламя превратилось в огонь.

Жаркий, всепоглощающий, он разливался по венам, как расплавленное золото, заполнял голову, выжигал остатки усталости, боли, здравого смысла.

Маска на лице вспыхнула – не болью, а чем‑то другим, тёмным и опьяняющим, что шептало холодным, властным голосом, словно змея обвилась вокруг моего сознания и впрыснула яд прямо в мысли:

Ты королева. Как она смеет касаться того, что принадлежит тебе?

Он твой. Твоя цепь. Твой раб. Твоя собственность.

Покажи ей. Покажи всем, кто здесь правит.

Что‑то внутри меня ВЗОРВАЛОСЬ.

Не сломалось – взорвалось, как бочка с порохом, в которую бросили факел.

Я поднялась с трона – резко, рывком, так что мир качнулся, корона сползла набок, и одна из роз уколола висок, выпуская каплю крови, но я не почувствовала боли – и голос вырвался сам, громкий, звенящий, полный ярости, которая копилась целый день и наконец прорвалась наружу:

– КАК ТЫ СМЕЕШЬ?!

Лужайка замерла.

Музыка оборвалась на полуноте – арфы затихли, флейты умолкли, барабаны застыли – разговоры стихли мгновенно, словно кто‑то разом заткнул рты всем присутствующим, и сотни глаз обернулись ко мне – удивлённые, любопытные, жадные до зрелища.

Я шла к ней – быстро, не чувствуя боли в ногах, не замечая, как туфли врезаются в натёртую кожу, как платье цепляется за траву – и с каждым шагом ярость разгоралась сильнее, как костёр, в который продолжают подбрасывать хворост, и пламя поднимается всё выше, выше, пожирая всё на своём пути.

Каблуки проваливались в мягкий дёрн, и толпа расступалась, давая дорогу, пятилась в стороны, поспешно отступала, будто чувствовали, что сейчас произойдёт что‑то страшное, что‑то, чего нельзя остановить.

Воздух пах вином, цветами, потом – сладким и острым одновременно – и где‑то вдалеке кто‑то тихо и восхищённо выдохнул:

– Боги... смотрите на неё...

Лилиандра обернулась, выпрямилась, и на лице играла удивлённая, невинная улыбка, но в фиолетовых глазах мелькнуло что‑то – неуверенность, страх, который она пыталась скрыть.

– Ваше величество? – протянула она мягко, и голос был сладким, как мёд. – Что‑то не так?

– Ты посмела коснуться моего раба?

Пауза, и я сделала ещё шаг, так что наши лица оказались в дюйме друг от друга, и я видела, как расширились её зрачки, как дрогнули накрашенные ресницы.

– Без моего разрешения?

Голос вышел тише, но опаснее, каждое слово было пропитано ядом, который медленно просачивается в кровь.

Лилиандра моргнула, и улыбка поползла вниз, как воск с тающей свечи.

– Я просто... играла, ваше величество, – начала она, и в голосе появились нотки неуверенности, которую она пыталась скрыть за наигранной лёгкостью. – Не хотела обидеть... это было невинно...

– МОЛЧАТЬ!

Рык разнёсся над лужайкой, отразился от стен дворца, вернулся эхом, и я увидела, как несколько фейри вздрогнули, как бокалы дрогнули в руках, как кто‑то пролил вино на скатерть.

Маска горела на лице – не кололась, а горела, словно раскалённый металл прижали к коже, вливала силу, власть, уверенность, которую я никогда не чувствовала, и голос внутри шептал непрерывно, убедительно, словно это была моя собственная мысль, а не чужое внушение: продолжай, покажи им, ты королева, ты имеешь право, она заслужила, накажи её.

Я шагнула ближе, и Лилиандра попыталась отступить, но наткнулась спиной на стол, и деваться ей было некуда.

– Он МОЙ, – прошипела я, и каждое слово было пропитано яростью, которая кипела в венах. – Моя собственность. Моя цепь в моей руке. Моё право решать, кто может его касаться, а кто нет. И ты, – палец ткнулся в её грудь, жёстко и больно, – НЕ ИМЕЛА ПРАВА!

Рука взметнулась сама – резко, быстро, прежде чем я успела подумать – и ладонь со звонким, оглушительным хлопком врезалась в её щёку.

Лилиандра ахнула, отшатнулась, и рука инстинктивно взлетела к щеке, где уже расползалось красное пятно в форме моей ладони.

– Ваше величество... – прошептала она, и в голосе появился настоящий страх, который она больше не могла скрыть.

Я развернулась к толпе, и голос зазвенел, полный королевского гнева, который не терпит возражений, не знает сомнений:

– СТРАЖА!

Двое фейри в доспехах выступили вперёд – высокие, широкоплечие, в шлемах, которые скрывали лица – но замерли на полпути, переглянулись, и я увидела, как их взгляды метнулись к Дориану – вопросительно, неуверенно, ища подтверждения.

Они ждут его приказа. Не моего. Потому что я не настоящая королева. Только игрушка в маске.

Что‑то внутри сжалось – болезненно, унизительно – но маска не дала ему развиться, заглушила, подавила, и ярость вспыхнула ещё сильнее.

Дориан грациозно, неспешно поднялся с трона, словно наслаждался каждой секундой, поднял бокал в моём направлении – салют, одобрение и благословение.

– Она ваша королева, – произнёс он мягко, но голос разнёсся над лужайкой, чёткий и властный, не терпящий возражений. – Моя супруга. И имеет право приказывать всё, что ей вздумается.

Пауза, и усмешка стала шире, глаза блеснули весельем.

– Исполняйте.

Стражники кивнули синхронно, словно марионетки, за нитки которых дёрнули одновременно, и двинулись вперёд.

Схватили Лилиандру за руки – грубо, безжалостно, пальцы впились в мягкую кожу так сильно, что я увидела, как побелела плоть под их хваткой, как выступили красные пятна там, где они держали – и она вскрикнула, попыталась вырваться.

– Нет! – закричала она, и голос сорвался на визг. – Пожалуйста! Ваше величество! Я не хотела! Простите! Это была ошибка!

Я смотрела на неё, и ярость всё ещё кипела внутри – горячая, требовательная, она хотела большего, хотела видеть слёзы, кровь, наказание за каждое прикосновение, каждый взгляд, каждую секунду этого бесконечного, проклятого дня.

Маска шептала, подбадривала, словно любящая мать гладит по голове: она заслужила, продолжай, ты всё делаешь правильно.

– Привязать к столбу, – голос вышел холодным, ровным, чужим, и я не узнала его – это был не мой голос, а голос той, кем я стала под маской, той, кого маска вырастила из моего гнева и бессилия. – Выпороть. Публично. Пусть все видят, что бывает с теми, кто не уважает королеву.

Толпа ахнула – разом, синхронно, как один организм – и по лужайке прокатился возбуждённый, жадный шёпот:

– Она серьёзно...

– Боги, она правда...

– Смертная приказывает пороть фейри...

Стражники потащили Лилиандру к центру площадки, где стоял столб – толстый, деревянный, потемневший от времени и, возможно, от крови тех, кого привязывали раньше – и развернули её спиной к зрителям, запястья обмотали верёвками, которые впивались в кожу, оставляя красные следы.

Один из стражников резко и грубо дёрнул ткань её платья, и алый шёлк разорвался с треском.

Лилиандра разрыдалась громко и некрасиво, слёзы текли по лицу, размазывая краску вокруг глаз, и голос срывался на всхлипы:

– Пожалуйста... умоляю... не надо... я больше не буду... никогда...

Второму стражнику мальчишка‑слуга принёс плеть. Длинную, кожаную, сплетённую из нескольких ремней, с жёсткими узлами на концах.

Стражник встал позади Лилиандры, поднял руку и замахнулся.

И что‑то внутри меня дрогнуло.

Секунда – одна‑единственная секунда – когда маска ослабила хватку, и я увидела, что собираюсь сделать.