Он страдает. Так же, как я. Убил за меня. Сломался за меня.
Что‑то внутри вспыхнуло – не мысль, не решение, просто инстинкт, животная потребность почувствовать что‑то живое, тёплое, реальное вместо холода смерти.
Я сорвалась вперёд, руки вцепились в его волосы – мягкие, шёлковые, пахнущие дождём, – и мои губы накрыли его с отчаянием утопающего, хватающегося за последнюю соломинку.
Поцелуй был яростным, жёстким, отчаянным – я целовала его, будто это был единственный способ доказать себе, что я всё ещё жива, что мир не состоит только из крови и смерти.
Морикай замер на мгновение, ошеломлённый, но потом ответил с силой, что заставила задохнуться. Его руки обхватили меня, притянули так близко, что между нами не осталось пространства, и он целовал меня с той же отчаянной яростью, что и я его.
Подхватил под бёдра одним плавным движением, прижал к стене, и я обвила ногами его талию, руки всё ещё в волосах – сжимала, тянула, царапала кожу головы, не давая ему отстраниться ни на дюйм.
Ближе. Нужно ближе. Нужно забыть.
Его губы оторвались от моих, скользнули на шею, и язык прочертил горячую, влажную дорожку от уха до ключицы. Я задохнулась, голова откинулась назад, ударившись о камень стены, но боль была далёкой, нереальной по сравнению с ощущением его рта на моей коже.
Не смерть. Жизнь. Тепло. Он.
Руки мои соскользнули вниз, нашли пряжки кожаного доспеха на его груди, начали расстёгивать торопливо, пальцы дрожали и соскальзывали с металла.
– Верена, – его голос вырвался хрипло между поцелуями, что он рассыпал по моей коже. – Стой... подожди...
Он отстранился резко, и холод от потери его близости был как удар.
– Что? – прошептала я, и голос вышел надломленным, почти умоляющим. – Почему ты...
– Ты не в себе, – выдохнул он, и серебряные глаза впились в мои с болезненной силой. – Верена, ты в шоке. После того, что видела... это неправильно. Я не могу воспользоваться твоим состоянием, не могу...
– Ты не пользуешься, – оборвала я, и руки легли на его лицо, заставили смотреть прямо на меня. – Я прошу. Морикай, пожалуйста. Мне нужно это.
Голос сорвался, но я продолжила, слова лились сами, горячие и честные.
– Мне нужно почувствовать что‑то, кроме смерти. Кроме крови. Кроме того ужаса, что въелся под кожу. Мне нужно почувствовать, что я жива. Что ты жив. Что мы оба здесь, сейчас, и это реально.
Я притянула его лоб к своему, закрыла глаза.
– Пожалуйста. Не оставляй меня одну с этим. Не сейчас.
Тишина протянулась – долгая, мучительная, – и я чувствовала, как он борется с собой, как долг сражается с желанием.
Потом что‑то сломалось.
– Боги прости меня, – выдохнул он, и губы снова накрыли мои – жадно, отчаянно, словно он тоже тонул и я была его единственным спасением.
Его руки сорвали пряжки доспеха с такой силой, что одна отлетела и звякнула о пол. Кожа соскользнула с плеч, упала с глухим стуком, и я увидела обнажённую грудь – мускулистую, покрытую чёрными рунами, что извивались по коже, как живые змеи, и шрамами – бледными линиями, что рассказывали истории битв и выживания.
Мои пальцы потянулись, коснулись рун, провели по ним медленно, и они вспыхнули слабым серебром под моим прикосновением, как тлеющие угли, что вдруг получили кислород.
Морикай застонал – низко, хрипло, звук вырвался из самой глубины груди, – и руки его скользнули к моей рубашке. Дёрнул ткань, пуговицы разлетелись во все стороны, как град, и рубашка разошлась, обнажив кожу.
Широкие ладони легли на мою талию – горячие, шершавые от мозолей, что оставили годы владения мечом, – и провели вверх медленно, мучительно медленно, большими пальцами скользнув по рёбрам, поднимаясь выше.
Когда коснулся груди, я тихо вскрикнула, выгнулась в его руках, и тело само искало большего контакта.
– Тише, – прошептал он в шею, и дыхание обожгло кожу. – Я здесь. Чувствуй меня. Только меня.
Его губы опустились ниже, нашли сосок, и язык обвёл его, прежде чем зубы легонько прикусили. От этого прикосновения электрический разряд пронзил тело, и я задохнулась, руки с силой вцепились в его плечи. Широкие, твёрдые, мышцы перекатывались под смуглой кожей, и вены вздулись на предплечьях от напряжения.
Он такой... сильный, живой, реальный. Это реально.
Одна рука его скользнула ниже, нашла пояс на моих кожаных брюках, расстегнула с ловкостью, что говорила о практике, и потянула вниз. Материал облипал бёдра, не поддавался легко.
– К чертям, – прорычал он, и сорвал их одним резким рывком. Ткань затрещала, швы разошлись с треском, и брюки упали на пол вместе с сапогами, оставив меня обнажённой.
Холодный воздух коснулся разгорячённой кожи, но я не почувствовала холода – только невыносимый жар его тела, прижатого к моему, только запах, что окутывал меня плотнее любых объятий – гроза перед ливнем, что‑то мускусное и тёмное, что заставляло голову кружиться и пульс учащаться.
Его рука скользнула между бёдер, и длинные пальцы коснулись там, где я была горячей и влажной.
Я вскрикнула, вцепилась в него сильнее, и мир сузился до этого прикосновения.
– Тише, – прошептал он снова, и голос был хриплым, полным сдерживаемого желания. – Дыши. Я не причиню тебе боль. Обещаю.
Один палец скользнул внутрь – медленно, осторожно, давая привыкнуть к ощущению, – и я задохнулась от вторжения, чужого и странного, но не больно.
Он двигал им медленно, нежно, изучая, и большим пальцем нашёл точку, прикосновение к которой заставило меня застонать громче и прижаться к его руке, требуя большего.
– Вот так, – выдохнул он, и в голосе слышалось тёмное удовлетворение. – Хорошо тебе?
Кивнула, не в силах говорить, язык не слушался, и он добавил второй палец. Растягивал осторожно, но настойчиво, и я чувствовала давление, полноту, и это было одновременно слишком много и недостаточно.
– Морикай, – прошептала я, и имя его на моих губах прозвучало как молитва. – Пожалуйста...
– Что? – губы его коснулись моего уха, зубы прикусили мочку. – Скажи мне. Чего ты хочешь? Слова, Верена. Мне нужны слова.
– Тебя, – выдохнула я. – Всего, сейчас. Пожалуйста, не заставляй меня ждать.
Он застонал, и пальцы его вышли, оставив пустоту, что была почти болезненной. Торопливо расстегнул свои брюки, освободился, и я почувствовала, как твёрдое и горячее прижалось ко мне.
– Смотри на меня, – приказал он тихо, но властно, и я подняла взгляд.
Серебряные глаза смотрели в мои – полные боли, вины, но также желания, что горело ярче любого пламени.
– Если больно – скажи немедленно и я остановлюсь. Даже если это убьёт меня, я остановлюсь.
Кивнула, и он вошёл.
Медленно, дюйм за мучительным дюймом, растягивая, заполняя, и я задохнулась от ощущения – острого, всепоглощающего, что стёрло всё остальное из сознания. Не боль, а давление, полнота, ощущение, что мы стали одним целым.
Он замер, когда вошёл полностью, дал мне время привыкнуть, и лоб прижался к моему, дыхание вырывалось дергано, обжигало губы.
– Хорошо? – прошептал он, и в голосе слышалось напряжение от сдерживания.
– Да, – выдохнула я. – Двигайся, пожалуйста, мне нужно...
Он двинулся – вышел почти полностью, и пустота была невыносимой, но потом вошёл снова, глубже, под другим углом, и звёзды вспыхнули перед глазами.
Сначала ритм был медленным, почти нежным, но когда я застонала и ногти впились в его плечи, оставляя красные полумесяцы на коже, что‑то в нём сорвалось.
Движения стали жёстче, быстрее, отчаяннее, и руки его держали меня крепко – одна под бедром, пальцы впились в мягкую плоть так, что завтра там расцветут синяки в форме его прикосновения, вторая скользнула между нашими телами, нашла ту точку снова и начала двигаться кругами, и тогда...
Внутри начало нарастать волна, жар, давление, что поднималось выше и выше, – и я отчаяннее вцепилась в его плечи, царапая кожу между крыльев.
Он зарычал – низко, по‑звериному, – ускорился ещё, вошёл так глубоко, что я вскрикнула его имя.
