Это не охота. Это резня для развлечения. Для них люди – животные. Скот. Ничто.

И я... я была частью этого.

– Идём, – прошептал Морикай хрипло, и голос дрожал от сдерживаемой ярости. – Пойдём отсюда. Сейчас же.

Он повёл меня к дворцу, обходя толпу широкой дугой, и я шла, спотыкаясь, словно пьяная, не в силах оторвать взгляд от празднества.

Один из фейри заметил меня, высоко поднял бокал.

– Леди Верена! Поздравляю с победой! Вы были великолепны!

Другие подхватили, захлопали, и звук аплодисментов обрушился на меня, как град камней.

Я остановилась.

Посмотрела на них – на их улыбки, что сверкали белизной в свете факелов, на их радость, что была искренней и чудовищной одновременно, на кровь, что пятнала их руки и одежду.

И почувствовала ненависть.

Не страх, не отвращение, ненависть – чистую, как родниковая вода, и жгучую, как расплавленный металл. Она разлилась по венам, заполнила каждую клетку тела, и я поняла с ужасающей ясностью: я хочу, чтобы они умерли. Каждый, кто смеётся, пока мёртвые лежат у их ног. Каждый, кто превратил смерть в игру.

Морикай дёрнул меня за руку.

– Верена, пойдём. Пожалуйста.

Я позволила ему себя увести.

***

Коридоры дворца встретили нас тишиной, что была оглушительнее любого крика. Наши шаги отдавались эхом под высокими сводами, и я слышала только их – его тяжёлые, мерные, мои лёгкие, спотыкающиеся, словно я разучилась ходить.

Слуги расступались, когда мы проходили мимо, кланялись низко, но я не видела их лиц, только тени, что мелькали по краю зрения.

Мы дошли до моей комнаты, и Морикай открыл дверь, пропустил меня вперёд.

Я вошла, остановилась посреди пространства и не знала, что делать дальше. Куда идти. Как дышать. Как жить с тем, что видела.

– Верена, – голос его позади был тихим, осторожным, словно он боялся спугнуть раненое животное. – Тебе нужно отдохнуть. Я принесу воды, еды. Ты должна...

– Уйди, – прошептала я, и слово вышло ломким.

– Что?

– Уйди, – повторила я громче, и голос дрогнул. – Пожалуйста. Мне нужно... побыть одной.

– Но ты...

– Уйди!

Крик сорвался сам, разорвал тишину, и я обернулась, посмотрела на него.

Он стоял у двери, и лицо его было бледным, словно выточенным из мрамора, а в серебряных глазах плескалась такая боль, что захотелось отвернуться.

– Хорошо, – выдохнул он наконец, и голос был пустым. – Я... я буду рядом. Если понадобится, просто позови. Я услышу.

Он кивнул, развернулся и вышел, закрыв дверь так тихо, что я едва услышала щелчок замка.

Я осталась одна.

И тогда ноги подкосились.

Я упала на колени посреди комнаты, и удар отдался болью в коленных чашечках, но я едва почувствовала её. Руки инстинктивно уперлись в пол – холодный камень под ладонями был единственным, что казалось реальным в этом мире, что превратился в кошмар.

Дыхание сбилось, превратилось в короткие, рваные вздохи, что застревали в горле, словно я забыла, как дышать. В ушах зазвенело, и перед глазами поплыли тёмные пятна.

Головы. Они перебрасывали головы, смеялись, праздновали.

Все мертвы. Ни один не спасся.

Желудок скрутило так резко и жестоко, что я едва успела развернуться от краю ковра, прежде чем меня вырвало. Ничего не вышло – я не ела весь день, желудок был пуст, – только желчь, горькая и едкая, что обожгла горло и оставила во рту вкус металла и отчаяния. Но тело продолжало сжиматься судорогами, снова и снова, будто пыталось избавиться от чего‑то, что невозможно изгнать – от образов, от звуков, от знания того, что я видела.

Я откатилась в сторону, прижалась спиной к кровати и обхватила колени руками, сжалась в комок, пытаясь стать меньше, исчезнуть, раствориться в воздухе.

Все мертвы. Дориан знал с самого начала. Надежда – часть игры.

Это не испытание. Это ломка. Он ломает меня. Медленно. Кусочек за кусочком.

Взгляд упал на руки – на ладони, всё ещё затянутые в кожаные перчатки для верховой езды. Я сорвала их резко, швырнула в угол комнаты, словно они обожгли меня, и посмотрела на обнажённую кожу.

Под ногтями – что‑то тёмное.

Грязь? Или... кровь?

Сердце ухнуло вниз.

Нет. Я не убивала. Я не касалась его. Морикай бросил нож, не я.

Но он умер. Из‑за меня. Разве это не то же самое?

Я резко поднялась, слишком резко, голова закружилась, мир качнулся, но я удержалась, добралась до умывальника, что стоял у стены. Плеснула водой в лицо – ледяной, обжигающей контрастом с горячими щеками, – но облегчения не принесло. Слёзы продолжали течь, смешиваясь с водой, и я не могла их остановить.

Взгляд снова упал на руки.

Кровь. Везде кровь. Под ногтями, на коже, въелась так глубоко, что никогда не смыть.

Я начала тереть руки – жёстко, отчаянно, ногти скребли кожу, вода становилась розоватой, но мне казалось, что недостаточно, что кровь всё ещё там, под кожей, въелась навсегда.

– Смыть... – бормотала я, и голос срывался на каждом слове. – Нужно смыть... там кровь... везде кровь...

Ногти впились глубже, и теперь это точно была моя кровь – тонкие струйки стекали по запястьям, окрашивая воду в ярко‑алое, но я не могла остановиться, продолжала тереть, скрести, пытаясь добраться до того слоя кожи, что был чист.

Дверь распахнулась с таким грохотом, что я вздрогнула всем телом.

Обернулась сквозь пелену слёз и увидела Морикая – он стоял на пороге с кувшином воды в руках, и когда взгляд его упал на меня, лицо исказилось так, будто его самого ранили.

– Верена... – прошептал он, и голос был надломленным. – Боги, что ты...

Кувшин выпал из его рук, разбился о каменный пол с оглушительным звоном, осколки разлетелись во все стороны, но он не обратил внимания.

Бросился ко мне, схватил за запястья крепко, и я увидела его глазами то, что сделала: кожа на ладонях красная, ободранная, кровоточит в нескольких местах, где ногти прорвали защиту плоти.

– Что ты делаешь?! – голос его сорвался на крик. – Верена, прекрати! Немедленно!

– Кровь, – прошептала я, и слова выходили с трудом, словно я разучилась говорить. – Нужно смыть... там кровь... я не могу... не могу избавиться...

– Там нет крови! – он развернул мои ладони к свету, показал. – Смотри! Смотри на меня! Нет крови! Только твоя!

Я посмотрела, но не верила. Видела только алое, что растекалось по коже, капало на пол.

– Он умер, – выдохнула я, и слёзы хлынули снова, неостановимым потоком. – Морикай, он умер. У него дочь. Пять лет. Она ждёт его каждый день у окна, и он не вернётся, никогда не вернётся, и это... это из‑за меня...

Голос сорвался на крик, дыхание участилось ещё больше, превратилось в панические всхлипы. Грудь сдавило так, что воздух не проходил, лёгкие горели, и мир поплыл перед глазами.

Не могу дышать. Задыхаюсь. Умираю.

– Верена! – голос Морикая где‑то далеко. – Верена, дыши! Слышишь меня? Дыши!

Но я не могла. Комната закружилась, стены сдвинулись ближе, и единственное, что я видела – рука, протянутая к свету, замершая навсегда.

– Верена! Послушай меня! – руки его легли на мои плечи, встряхнули. – Дыши! Сейчас же!

Я не слышала, не видела ничего, кроме смерти.

– Верена, стой!

Хлопок.

Резкий, звонкий, он прорезал пелену паники, и щека вспыхнула болью – острой, яркой, отрезвляющей.

Я замерла. Мир остановился.

Морикай стоял передо мной, рука всё ещё поднята после удара, и на лице отразился такой ужас от того, что он сделал, что я впервые за весь вечер почувствовала что‑то, кроме отчаяния.

– Прости, – выдохнул он, и голос дрожал. – Боги, прости меня. Ты задыхалась, и я не знал, как ещё... как остановить...

Мы смотрели друг на друга в тишине, что звенела громче любого крика.

Я дышала тяжело, рвано, щека горела там, где его ладонь коснулась кожи, но паника отступила, оставив после себя странную пустоту.

Нет. Не пустоту.

Что‑то другое.

Его лицо было так близко – бледное, измученное, в серебряных глазах плескалась вина, боль, отчаяние, что отражало моё собственное. Губы приоткрыты, дыхание вырывалось так же рвано, как моё. Чёрные крылья за спиной дрожали – живое сложено плотно, перья взъерошены, каменное неподвижно, и от Морикая исходил запах грозы, кожи, чего‑то тёмного и дикого, что заставляло голову кружиться.