Дориан погладил мою щеку, и прикосновение было нежным, почти ласковым.

– Хорошая девочка, – прошептал он довольно. – Продолжай. Всю тарелку. Не останавливайся.

Мой взгляд метнулся через стол – отчаянно, ища хоть каплю поддержки, хоть что‑то, удержавшее бы от срыва.

Морикай сидел неподвижный, как статуя. Серебряные глаза смотрели на меня и в них плескалась такая ярость, такое бессилие, такая боль, что сердце сжалось, заболело где‑то под рёбрами.

Он видит. Видит, как я ем эту мерзость. Как я сижу между его сыновьями. Как я в ошейнике, как животное.

Что‑то в груди разорвалось, и слёзы жгли глаза, но я не дала им пролиться, отвела взгляд, посмотрела на свою тарелку, и пальцы дрожали, когда взяла вилку снова.

Пять ночей. Это только начало. Справишься.

Я посмотрела на стол – весь, от края до края, – пытаясь найти хоть что‑то, выглядевшее нормально, хоть что‑то, что можно было съесть без содрогания.

Ничего.

Всё было странным, живым, неправильным.

Дыхание участилось и стало рваным, и я сжала край стола, чувствуя, как пальцы немеют, как мир начинает плыть перед глазами.

Элсоран положил руку мне на плечо, лёгкую, но ощутимую, и я вздрогнула от неожиданности.

– Не бойся, – прошептал он, и голос был мягким, почти успокаивающим. – Всё это съедобно. Даже для смертных. Просто... непривычно.

Азриан с другой стороны наклонился, и его пальцы скользнули по моей руке, лежавшей на столе.

– Начни с чего‑то простого, – посоветовал он. – Вот, например.

Он указал на блюдо с фруктами, светившимися мягким светом.

– Звёздные Плоды. Сладкие, приятные, почти как ваши человеческие ягоды.

Я посмотрела на фрукт, который он взял и протянул мне, – маленький, голубой, светящийся, – и пальцы мои дрожали, когда взяла его.

Тёплый и мягкий, он пульсировал в ладони, и от этого ощущения – чего‑то живого, бьющегося, – холод пробежал по руке, по спине.

– Укуси, – подсказал Азриан мягко. – Просто укуси.

Я поднесла к губам, и фрукт дёрнулся, будто почувствовал тепло рта, и я едва не уронила его, но пальцы сжали крепче, и зубы сомкнулись.

Кожица лопнула.

Сок брызнул – сладкий, холодный, он залил рот, потёк по подбородку, и вкус был невероятным – как мёд, смешанный с чем‑то цветочным, искрящимся, будто в каждой капле плясали крошечные звёзды. Мякоть таяла на языке, растворялась, оставляя послевкусие мяты и чего‑то ещё, чего я не могла назвать.

– Вкусно? – спросил Дориан, и в голосе слышалась насмешка.

Я кивнула, не в силах говорить, и проглотила.

Мир качнулся.

Резко, неожиданно, краски вспыхнули ярче, звуки стали громче, и я почувствовала, как что‑то тёплое разливается по телу, по венам, заполняет голову лёгкой дымкой.

Дурманом. Фрукт был дурманом.

Дориан рассмеялся, видя моё лицо.

– Ах да. Забыл предупредить. Звёздные Плоды имеют... побочный эффект. Но не волнуйся. Это пройдёт. Часа через три.

Он налил мне вина, тёмно‑красного, переливавшегося в бокале, менявшего цвет, и протянул.

– Пей, дорогая. Запей. Так легче.

Ужин продолжался, бесконечный, мучительный, и я ела, что мне подавали, пила, когда наливали, пока желудок не скрутило в узел, пока мир не превратился в размытое пятно красок и звуков.

Дориан хлопнул в ладоши резко, и музыка оборвалась.

– А теперь, – объявил он, и голос разнёсся по залу, – развлечения! Как положено на любом приличном пиру!

Зал взорвался аплодисментами.

Свет погас. Свечи потухли разом, оставив только слабое мерцание, и в центре зала вспыхнула магия, серебристая, она закружилась, сплелась в светящиеся фигуры.

Танцоры.

Они материализовались из света. Фейри в развевающихся одеждах, почти прозрачных, тела их двигались плавно, изящно, нечеловечески гибко. Музыка заиграла снова – медленная, чувственная, флейты пели низко, арфы переливались нежно, – и танцоры закружились.

Я смотрела, завороженная, и не могла оторваться.

Они двигались так, будто не касались пола, парили в воздухе, тела переплетались, руки скользили по коже друг друга, и танец был красивым, завораживающим, но в нём было что‑то неправильное, что‑то тёмное, заставлявшее озноб бежать по спине.

Одна танцовщица поднялась в воздух, оторвалась от пола и взлетела, закружилась под потолком, и одежды её развевались, открывая почти обнажённое тело, и фейри в зале засвистели и захлопали.

Потом свет вспыхнул снова, и в центре появилось существо.

Не человек, не фейри, а что‑то среднее. Тело было покрыто чешуёй, переливавшейся всеми цветами, крылья за спиной были огромные, перепончатые, как у летучей мыши, а лицо... лицо было прекрасным, с огромными глазами без зрачков, светившимися изнутри алым.

Оно запело.

Голос был высоким, нечеловеческим, он разносился по залу, заполнял каждый угол, и мелодия была такой красивой, такой печальной, что слёзы сами навернулись на глаза, а сердце сжалось от какой‑то непонятной тоски.

Но под красотой скользило что‑то опасное, тянувшее, звавшее, шептавшее: иди, подойди ближе, коснись. Я почувствовала, как тело само подаётся вперёд, руки тянутся.

Элсоран положил руку мне на плечо, удержал.

– Не двигайся, – прошептал он тихо, и в голосе слышалось предупреждение. – Это Сирена. Её голос притягивает. Если подойдёшь – не вернёшься.

Я вздрогнула, заставила себя откинуться назад, и руки сжала в кулаки, вдавила ногти в ладони до боли, чтобы удержаться на месте.

Сирена пела ещё несколько минут, потом поклонилась, и зал взорвался аплодисментами, криками восторга.

Она исчезла, растворилась в воздухе, и свет вспыхнул снова, яркий и ослепительный.

Дориан встал, поднял руку, и зал мгновенно стих.

– А теперь, мои дорогие, – объявил он, и голос был полон предвкушения, – игры! Как положено!

Он хлопнул в ладоши, и слуга вынес что‑то на подносе. Небольшой барабан, резной, покрытый светившимися рунами.

– Традиционная игра нашего Двора, – пояснил Дориан, оборачиваясь к залу. – Капризы Судьбы. Барабан выбирает. Задание выпадает.

Грохот.

Стул с шумом отодвинулся, и Морикай резко поднялся. Так резко, что бокалы на столе звякнули.

– Нет, – прорычал он, и голос разнёсся по залу, перекрывая музыку. – Она не будет в этом участвовать.

Тишина упала мгновенно. Гости обернулись. Музыка стихла. Сотни глаз уставились на Морикая, стоявшего, опираясь руками о стол, всего напряжённого, готового сорваться.

Дориан медленно повернул голову.

На лице не было ни гнева, ни удивления, только лёгкое, театральное изумление, будто только сейчас заметил его присутствие.

– О! – воскликнул он, и голос был полон фальшивого восторга. – Друзья мои! Я совсем забыл сообщить!

Он развёл руки в стороны.

– У нас сегодня, ещё один важный гость!

Пауза, и его взгляд скользнул к Морикаю, усмешка тронула губы.

– Морикай. Некогда – принц Двора Тьмы. Наследник. Сын самого Короля Тьмы.

По залу прокатился шёпот.

– Теперь – изгнанник. Предатель. Проклятый, – продолжил Дориан легко, будто обсуждал погоду. – Но всё равно гость. Почётный.

Он шагнул к нему ближе.

– Морикай, дорогой, как же так? – Голос стал мягче, почти дружеским. – Сидишь молча, хмуришься. Это пир! Нужно веселиться!

Пауза, и усмешка стала шире.

– И, помнишь, ты тоже не имеешь права отказаться. Сделка связала вас обоих. Ты играешь вместе со всеми. Так что... – Он жестом указал на стул. – Присаживайся и продолжай наслаждаться вечером.

Морикай стоял неподвижно, и я видела, как челюсти сжались, как кулаки уперлись в стол, как что‑то в серебряных глазах боролось – желание отказаться, уйти, сорваться, и понимание, что это конец, что это проигрыш.

Он посмотрел на меня.

Один долгий взгляд – полный боли, извинения, чего‑то ещё, – и сел обратно, медленно, тяжело.

Дориан довольно рассмеялся и вернулся на своё место.

– Вот так лучше! – объявил он. – Теперь, раз больше возражений нет, начинаем!