Высокий, одетый в безупречный чёрный костюм с тёмно‑зелёными вышивками на воротнике и манжетах, волосы серебристые, зачёсаны назад, лицо острое, выточенное, как у статуи, без единой эмоции. Глаза цвета мха смотрели холодно, оценивающе, и от одного взгляда мурашки побежали по коже.

За его спиной стояли слуги. Те же две фейри‑женщины в серых одеждах, руки сложены, лица опущены, и ещё двое мужчин с вёдрами, кувшинами, свёртками ткани.

Фейри в чёрном шагнул внутрь, и движение его было плавным, изящным, как у хищника, уверенного в своей территории.

– Леди Верена, – произнёс он, и голос был гладким, безупречно вежливым, но под ним слышалась сталь. – Я – Талвинор, главный управляющий Весеннего Дворца. Всё, что касается быта, порядка и прислуги, под моим контролем. Приказы Его Величества – мой закон.

Он склонил голову в подобии поклона, но жест был формальным, пустым.

– Пришло время подготовить вас к вечеру. Ужин с Двором. Затем... первое испытание.

Взгляд скользнул по мне – по простыне, едва державшейся на плечах, по босым ногам, по растрёпанным волосам, а потом по моим человеческим ушам, – и на лице мелькнуло что‑то, похожее на брезгливость, но она быстро скрылась.

– Пойдёмте, – добавил он, протягивая руку. – Времени немного.

Морикай шагнул вперёд, загораживая меня.

– Она никуда не пойдёт, – прорычал он, и магия вспыхнула вокруг серебром. – Нам не нужны отдельные покои. Она останется в моих. Здесь. Со мной. И это не обсуждается.

Талвинор устало выдохнул, будто имел дело с капризным ребёнком, и на лице не дрогнула ни одна мышца.

– Не вам решать, милорд, – произнёс он ровно. – Приказ Его Величества. Леди Верена в отдельных покоях. Под присмотром. Это условие пребывания.

Морикай шагнул ближе, крылья распахнулись, и я видела, как живое яростно трепещет, как мёртвое скрежещет по полу.

– Плевать на его приказ...

Талвинор поднял руку едва заметно, лениво, и за его спиной стражники шагнули вперёд.

Двое.

Высокие фейри в лёгких доспехах, копья опустились, нацелились на Морикая, и я видела, как магия вспыхнула на остриях. Зелёная, опасная, готовая поразить.

– Но если вы воспрепятствуете, милорд, – продолжил Талвинор тем же ровным тоном, – мне придётся применить силу. По приказу Короля.

Морикай замер, посмотрел на копья, на стражников, и кулаки сжались готовые атаковать.

Я не думала.

Шагнула вперёд, встала между ним и копьями, и рука легла ему на грудь – осторожно, но твёрдо.

– Морикай, не надо, – прошептала я, и голос вышел мягким, умоляющим. – Это того не стоит. У нас соседние комнаты. Ты рядом. Этого достаточно.

Он посмотрел на меня, и в серебряных глазах боролось что‑то – ярость, желание разорвать их всех, и понимание, что это бесполезно, что только навредит.

– Тебе нужно прилечь и отдохнуть, – продолжила я тише, и пальцы скользнули вверх, к его лицу, коснулись щеки. – Залечить раны. Набраться сил. А я... пойду. Приведу себя в порядок и вернусь.

Он молчал, дышал тяжело, и я видела, как что‑то в нём ломается, сдаётся.

– Хорошо, – выдохнул он наконец. – Хорошо, Верена.

Но не отпустил, притянул меня ближе резко, обнял одной рукой, крепко, отчаянно, и губы его накрыли мои – жёстко, страстно, полные ярости и страха.

Поцелуй был диким, отчаянным, будто последним, он целовал меня так, будто боялся, что это конец, что я не вернусь, и я отвечала, целовала в ответ, вцепилась в его плечи, пока дыхание не кончилось, пока мир не исчез.

Он оторвался – с трудом, тяжело дыша, – прижался лбом к моему, и слова вырвались хрипло:

– Что бы ни происходило... – Пауза, он сглотнул. – Помни: это всё только краткий миг. Пять дней. Пять ночей. И ты свободна. Понятно?

Я кивнула, не в силах говорить, горло перехватило.

– Я вернусь, – прошептала я. – Обещаю.

Он отпустил меня – медленно, через силу, – и отступил, и я видела, как что‑то в его лице сломалось окончательно, как руки в бессилие опустились.

Я развернулась и пошла к двери, где Талвинор ждал с невозмутимым лицом, только в глазах мелькнуло что‑то – презрение? Удовлетворение?

Прошла мимо него в коридор, слуги последовали молча.

Последнее, что я видела, обернувшись через плечо, – Морикай, стоявший посреди комнаты, смотревший на меня тяжёлым взглядом, полным боли и чего‑то ещё, заставившего сердце сжаться и гореть одновременно, под пристальным, холодным взглядом Талвинора, задержавшегося на пороге на секунду дольше, будто запоминая момент.

Потом дверь закрылась.

***

Талвинор шёл впереди, бесшумно, не оборачиваясь, слуги позади, молчаливые тени, и я между ними, босая, в простыне, цеплявшейся за ноги, и с привкусом поцелуя Морикая на губах, горьким и сладким одновременно.

Мы остановились перед комнатой. Той самой, куда меня привели изначально.

– Готовьте её, – скомандовал он слугам, не глядя на меня. – Тщательно. Его Величество ждёт безупречности.

Он вышел, закрыл дверь, и я осталась со слугами.

Четверо.

Две женщины и двое мужчин, они вошли следом, несли вёдра с водой, кувшины, свёртки ткани, флаконы с жидкостями, переливавшимися в свете свечей.

Одна из женщин подошла, протянула руку.

– Простынь, – произнесла она ровно.

Я сжала края ткани сильнее, но пальцы не слушались, дрожали, и когда она дёрнула, простынь соскользнула, упала на пол, оставив меня обнажённой перед чужими взглядами.

Никто не отвёл глаз.

Смотрели – холодно, оценивающе, без стыда, без смущения, будто я была вещью, – а потом одна кивнула второй, и они подхватили меня под руки, повели к ширме в углу комнаты, за которой виднелась ванна.

Вода была тёплой. Пахла чем‑то травяным, слегка горьким, и когда они опустили меня, кожу обожгло лёгким покалыванием, заставившим вздрогнуть.

– Очищающий отвар, – пояснила одна безразлично. – Для смертных. Убирает... запах.

А потом они меня мыли быстро, деловито, руки скользили по коже – чужие, холодные, равнодушные, – намыливали волосы, тёрли мочалкой так, что кожа краснела, саднила, но я не сопротивлялась, сидела неподвижно, стиснув зубы, и смотрела в стену, пока они работали.

Вытащили, вытерли грубой тканью, повели обратно, усадили перед зеркалом.

Одна принялась расчёсывать волосы – долго, тщательно, несмотря на брезгливость, мелькавшую в серых глазах, она распутывала каждый узел, вплетала что‑то в пряди, и я чувствовала лёгкие прикосновения, щекотку, будто что‑то живое ползало по волосам.

Посмотрела в зеркало.

Цветы.

Маленькие, тёмно‑красные розы были вплетены в белые пряди, и лепестки их двигались – медленно, едва заметно, словно дышали, и от этого ощущения по коже побежали мурашки.

– Не трогайте, – предупредила слуга, видя, как моя рука потянулась к волосам. – Они укусят, если потревожишь.

Живые цветы! В моих волосах. Боги.

Вторая служанка принесла платье. Тёмно‑зелёный шёлк, длинные рукава, вырез лодочкой, прямая юбка струилась до пола и ложилась мягкими складками. Под него дали нижнее платье из тончайшего льна.

Ткань скользнула по телу прохладной мягкостью, легла идеально, облегла, но не сдавила. Когда затянули шнуровку на спине, я почувствовала себя почти в безопасности.

Может, не так страшно. Может, это просто ужин?

Я посмотрела в зеркало. Незнакомка смотрела в ответ – бледная, но красивая, в платье, делавшем её похожей на принцессу, а не на пленницу.

Может, всё будет хорошо?

Стук в дверь.

Талвинор вошёл, окинул меня взглядом с ног до головы. На губах мелькнула довольная усмешка.

– Идеально, – произнёс он. – Пойдёмте, леди Верена. Двор ждать не любит.

Я неуверенно шагнула вперёд.

– Где Морикай? – Голос задрожал. – Я хочу... хочу с ним.

Талвинор посмотрел на меня с холодным безразличием.

– Он уже на приёме. Ждёт вас там. – Пауза. – Не переживайте. Скоро увидитесь.

Коридор тянулся, сужался, расширялся, лестницы вели вниз. С каждым шагом музыка становилась громче – флейты, арфы, барабаны отбивали быстрый ритм, заразительный, он заставлял сердце биться в такт, но под мелодией слышалось что‑то неправильное, диссонирующее.