Глаза распахнулись – серебро потемнело до черноты, полное чего‑то дикого, голодного, едва сдерживаемого.

– Верена, – выдохнул он, и имя прозвучало как молитва, как проклятие. – Если я начну... если ты позволишь мне коснуться тебя снова... я не смогу остановиться. Не на этот раз.

– Тогда не останавливайся.

Удар сердца. Второй.

Мир замер.

А потом он сорвался.

Руки метнулись вперёд – быстро, отчаянно, – обхватили моё лицо с двух сторон, и он притянул меня к себе, губы нашли мои – жёстко, голодно, без той осторожности, что была в гроте.

Поцелуй был яростным, требовательным, полным сдерживаемого желания, которое больше не пряталось.

Я ахнула, и он воспользовался этим – язык проник в мой рот, исследовал, завоёвывал, не давал опомниться.

Вкус. Небеса, я чувствовала его вкус – что‑то тёмное, дикое, с привкусом озона и чего‑то сладковатого, как горный мёд.

Жар вновь взорвался внутри меня – мгновенно, ослепляюще, заставляя колени подкосится.

Руки метнулись к его груди – не оттолкнуть, удержаться, – и пальцы впились в твёрдые мускулы.

Раскалённый. Он был невероятно раскалённым, как будто внутри него был вулкан.

Из его горла вырвался низкий, гортанный стон и этот звук вибрировал сквозь меня, отдавался где‑то глубоко внизу живота, посылал волны ощущений туда, где пульсировало что‑то жгучее и мокрое.

Запах. Я вдыхала его – кожу, пот, что‑то дикое и лесное, как дождь на хвое, смешанное с озоном, который всегда окутывал его, когда магия просыпалась.

Его руки спустились вниз по моей шее, где кожа покрылась мурашками от прикосновения, по плечам, обхватили талию, притянули меня ближе, так близко, что я почувствовала каждый дюйм его тела, прижатого к моему.

Жёсткое. Пылающее. Возбуждённое.

Боги.

Он оторвался от моих губ на секунду – только чтобы вдохнуть, – посмотрел на меня, и в серебряных глазах плескалось что‑то тёмное, дикое, почти животное.

– Последний шанс, – прорычал он, и голос был надрывным. – Скажи «нет», и я уйду. Но если не скажешь...

– Да, – выдохнула я, не дав ему закончить. – Да, Морикай. Пожалуйста.

Что‑то в нём сломалось окончательно.

Он подхватил меня – одним движением, легко, будто я ничего не весила, – руки под коленями и спиной, прижал к груди, и понёс обратно в грот.

Шаги были быстрыми, решительными, крылья распахнулись инстинктивно – огромные, чёрные, размах которых заполнил весь коридор, задевая стены, сбивая факелы, но ему было всё равно.

Я обвила руками его шею, прижалась ближе, и почувствовала, как перья на краю крыла проскользнули по моей руке – мягкие, шелковистые, тёплые.

Любопытство вспыхнуло ярче страха.

Я хотела коснуться. Исследовать. Понять.

Мы вернулись в тёплый, влажный грот, залитый мягким золотистым светом свечей, которые всё ещё горели, отбрасывая танцующие тени на каменные стены.

Он опустил меня на ноги – плавно, бережно, – но не отпустил, руки остались на моей талии, держали крепко, как будто боялся, что я исчезну.

Посмотрел на меня сверху вниз, и во взгляде была мука, нежность, что‑то ещё – слишком глубокое, чтобы я могла понять.

– Ты уверена? – спросил он тихо, и голос содрогался. – Если передумаешь... в любой момент... скажи, и я остановлюсь. Обещаю.

Я подняла руку, коснулась его лица – провела пальцами по резкой линии челюсти, ощущая лёгкую щетину под подушечками, по губам, которые были распухшими от наших поцелуев.

– Я уверена.

Он выдохнул – долго, судорожно, – закрыл глаза, и на секунду просто стоял, будто собирался с силами.

Потом открыл глаза, и в них плескалось столько нежности, что что‑то внутри меня растаяло.

– Тогда позволь мне... – Голос сорвался, он сглотнул, начал снова. – Позволь мне сделать это правильно.

Его рука поднялась и потянула за край холстины, которой я обернулась после выхода из воды.

Влажная ткань ослабла, начала спадать с груди, и я на мгновение замерла, глядя на него.

Последний шанс остановиться. Последний миг, когда я могла передумать.

Но я не хотела.

Я позволила ему сбросить холстину – одним решительным движением, – и ткань упала к моим ногам мягким шелестом, оставив меня обнажённой перед ним – полностью, без ничего, что могло бы скрыть меня.

Должна была смутиться. Прикрыться. Спрятаться.

Но когда он посмотрел на меня – когда его взгляд проскользил по моему телу не торопясь, жадно, останавливаясь на груди, на изгибе бёдер, полный такого благоговения, которое заставило кожу гореть, – я не почувствовала стыда.

Только желание.

– Святые, Верена, – произнёс он на выдохе, и в голосе была мука. – Ты... ты прекрасна. Так прекрасна, что больно смотреть.

Его рука медленно поднялась и коснулась моего плеча. Кожа к коже. Обжигающая. Шершавая от мозолей, которые царапали, и будили во мне что‑то первобытное.

Пальцы спустились по руке, огибая изгиб локтя, и везде, где он касался, кожа вспыхивала, будто он оставлял за собой невидимый огонь.

Я вздрогнула, дрожаще выдохнула.

– Холодно? – спросил он, и взгляд метнулся к моему лицу, полный беспокойства.

– Нет. – Голос был сиплым, едва слышным. – Просто... много…. Ощущений….

Уголок его рта дёрнулся в слабой улыбке – нежной, почти грустной.

– Тогда привыкай. Потому что я собираюсь дать тебе намного больше.

И он сдержал обещание.

Руки начали исследовать – не торопясь, методично, как будто он изучал карту, которую хотел запомнить навсегда.

Плечи. Ключицы. Впадинку между ними, где бился пульс.

Губы следовали за руками – мягкие поцелуи, которые обжигали ярче огня, оставляли мокрые следы, которые остывали на воздухе и заставляли меня дрожать.

Я запрокинула голову, закрыла глаза, пытаясь удержать стон, который рвался наружу.

– Не сдерживайся, – пробормотал он в мою кожу, и губы переместились к шее, нашли место под ухом, где кожа была самой чувствительной. – Я хочу слышать тебя. Хочу знать, что я делаю тебе хорошо.

Его зубы сомкнулись на коже – осторожно, но требовательно, – и я ахнула, пальцы впились в его плечи.

Мои руки, которые до этого висели безвольно, ожили. Я хотела коснуться его. Исследовать так, как он исследовал меня.

Пальцы проскользнули к его груди – осторожно, любопытно, – и я провела ими по налитым мускулам.

Он вздрогнул под моим прикосновением.

– Верена... – голос был предупреждающим.

Но я не остановилась.

Шрамы. Их было множество – белые линии, которые пересекали кожу в хаотичном узоре, рассказывая истории битв, которые он пережил. Длинный, уродливый шрам тянулся от правого плеча к левому боку. Другой пересекал живот. Ещё один огибал рёбра.

И руны.

Чёрные, детальные, покрывающие руки от плеч до запястий, поднимающиеся на грудь, обвивающие шею. Древние символы, которые я не могла прочитать, но чувствовала их силу – магию, которая пульсировала в них, подобно второму сердцу.

И они светились.

Слабо, еле заметно, серебристым светом, который усиливался и тускнел в такт его дыханию.

Рука коснулась его груди – там, где руна в форме переплетённых линий лежала прямо над сердцем.

Палящая. Руна была палящей под пальцами, вибрировала, словно живая, и я почувствовала, как магия отозвалась на прикосновение – искра пробежала по коже, заставила меня вздрогнуть.

Он застыл, перестал дышать, и я подняла взгляд.

Глаза закрыты, челюсть напряжена, мускулы натянуты, будто он из последних сил сдерживал себя.

– Морикай? – проговорила я неуверенно. – Я... сделала больно?

– Нет. – Голос был сломленным. – Не больно. Просто... чувствительно. Руны связаны с магией. Когда ты касаешься... я чувствую это... везде.

Любопытство вспыхнуло ярче.

Я провела пальцами по следующей руне – на плече, затем по третьей – на предплечье, наблюдая, как его дыхание учащается, как мускулы напрягаются под моими руками.

– А эта? – спросила я, прикасаясь к символу на груди, который напоминал крылья. – Что она значит?