Рука всё ещё горела там, где встретила его щёку. Губы всё ещё жгли от его поцелуев. Кожа на шее, на ключице пульсировала, помня прикосновение его губ, языка, зубов.

Что только что произошло?

– Я... – начала я, но голос сорвался, и я не знала, что хотела сказать.

Его взгляд метнулся ко мне – быстро, отчаянно, – и в серебре плескалась такая боль, такая вина, что сердце дрогнуло.

– Ты имела право, – сказал он тихо и твёрдо. – Ударить меня. Я переступил. Я... – Он закрыл глаза, напряг челюсть. – Ты чуть не умерла, и я использовал это как оправдание, чтобы...

Не закончил, но не нужно было.

Чтобы коснуться меня. Поцеловать меня. Потерять контроль.

Он развернулся резко, широкими шагами направился к выходу из воды.

– Морикай, подожди...

Он остановился на краю бассейна, спиной ко мне, но не обернулся.

– Одежда у входа, – бросил он глухо, и голос был мёртвым, пустым. – Оденься и жди здесь. Я вернусь... позже. Когда ты будешь готова.

– Я не... – начала я, но не знала, как закончить.

Не сержусь? Ложь. Я в ярости!

Не... не чувствую того же? Ложь. Боги, самая большая ложь!

Он не дождался ответа. Вышел из воды быстро, почти бегом и исчез за аркой, не оглянувшись ни разу.

Дверь хлопнула и я осталась одна.

***

Тишина грота была оглушающей.

Я неспешно опустилась на край бассейна, ноги всё ещё в воде, и обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь, которая не уходила.

Что я сделала?

Он поцеловал меня. Прикоснулся ко мне. Так. И я...

Пальцы поднялись к губам – сами, без команды, – коснулись, и я почувствовала, как они всё ещё распухшие, чувствительные от его поцелуев.

Мой первый поцелуй.

С проклятым фейри.

С ним.

Рука переместилась к шее, где он целовал, кусал, и кожа там была пылающей, пульсировала.

Я должна злиться – должна ненавидеть его за то, что он сделал, за то, как легко сломал границы, которые я выстроила, за то, как мое тело предало меня, откликнулось на его прикосновения, когда разум кричал «нет».

Но когда закрыла глаза, всё, что я видела, – это серебро его глаз, полное вины и боли. Всё, что слышала, – его голос, надломленный: «Прости.»

Всё, что чувствовала, – его губы на моих, его руки на моей коже, жар, который всё ещё пылал внутри.

Почему я не остановила его раньше?

Почему часть меня хотела, чтобы он не останавливался?

Что со мной не так?

Слёзы жгли за веками – от гнева, от страха, от смущения, от чего‑то ещё, чего не хотела признавать.

Я не дала им упасть.

Глубокий вдох. Выдох.

У входа лежал свёрток – тёмно‑зелёное платье, которое он обещал найти.

Я встала на трясущихся ногах, вышла из воды неспешно, держась за камень, и взяла платье.

Ткань была мягкой и тёплой под пальцами. Я смотрела на неё, и в груди свело так сильно, что стало больно дышать.

Он принёс это. Для меня. Позаботился.

А я ударила его. Прогнала. Заставила уйти, когда он... когда он просто потерял контроль, потому что чувствовал то же, что и я.

Небеса.

Что я делаю?

Мысли метались, как птицы в клетке, разбиваясь о прутья страха и неуверенности.

Завтра его сердце может превратиться в камень.

Завтра я могу не проснуться, если инквизиция настигнет.

Завтра может не быть.

А я...

Я прогнала единственного, кто заставил меня почувствовать себя живой.

Единственного, кто смотрел на меня так, будто я была не проклятой ведьмой, а чем‑то... драгоценным.

Платье выскользнуло из пальцев, упало на камень мягким шелестом.

Я обернулась к двери – массивной, закрытой, за которой он исчез, унося с собой жар, вину и боль.

Сердце билось так громко, что заглушало всё остальное.

Что я теряю?

Жизнь? Она уже не моя – я продала её в обмен на шанс выжить.

Невинность? Глупое понятие, которым пугают, говоря, что без неё женщина ничего не стоит.

Но я уже ничего не стою. Меня сожгли. Прокляли. Бросили.

Что мне терять?

Ничего.

Ничего, кроме шанса почувствовать то, что он разбудил во мне – жар, желание, жизнь, которая пульсировала в венах так ярко, что я думала, сгорю.

Я хочу это.

Хочу его.

Не потому что должна. Не потому что он заставляет.

Потому что я выбираю.

Впервые в жизни – я выбираю.

Ноги двигались сами – быстро, решительно, пока разум не успел передумать, пока страх не вернулся и не заставил меня остановиться.

Я схватила холстину, что лежала на камне рядом с одеждой, и наспех обернула вокруг тела – небрежно, кое‑как, заправив край между грудей, чтобы держалась.

Я рванула к двери, толкнула её – тяжёлую, скрипучую, – и она распахнулась с глухим стуком, эхом отразившимся в коридоре.

– Морикай!

Голос сорвался – хриплый, отчаянный, слишком громкий в тишине собора.

Он замер.

В нескольких шагах от двери, спиной ко мне, огромный силуэт на фоне факелов, которые горели тусклым оранжевым светом.

Крылья сложены, плечи напряжены, голова опущена, будто каждый шаг давался с болью.

Удар сердца. Второй.

Потом он плавно обернулся, и я увидела его лицо.

Святые и демоны.

Он выглядел... разбитым.

На щеке всё ещё краснело пятно от моей ладони.

Губы сжаты в тонкую линию. Руки стиснуты в кулаки. Он смотрел на меня, и во взгляде была мольба, отчаяние, что‑то ещё – слишком сырое, слишком обнажённое, чтобы я могла выдержать.

– Верена. – Голос был сиплым, еле слышным. – Прости. Я...

– Не уходи.

Слова вырвались прежде, чем я подумала – тихие, но чёткие, разрезавшие его речь, как нож.

Он замер, будто я ударила его снова.

Глаза распахнулись широко, дыхание застряло в горле.

– Что?

– Не уходи, – повторила я, и тон дрожал, но я заставила себя не отводить взгляда. – Пожалуйста.

Мгновение тишины, тяжёлой, звенящей.

Потом он сделал шаг ко мне – неуверенный, осторожный, будто боялся, что я снова оттолкну.

– Верена, ты не... ты не знаешь, что говоришь. – Голос был низким, срывающимся. – Ты в шоке. То, что случилось... я переступил. Использовал твою слабость. Ты имеешь право ненавидеть меня, но не...

– Я не ненавижу тебя.

Слова упали между нами, тяжёлые и окончательные. Его взгляд метнулся к моему лицу, задержался там, ища ложь, но не нашёл.

– Тогда почему... – Он замолчал, рука медленно поднялась к щеке, коснулась места, где я ударила его. – Почему ты...

– Потому что испугалась, – призналась я, и слова давались с трудом, будто я вырывала их из глубины души. – Не тебя. Себя. Того, что я чувствовала. Того, как сильно я... – Голос сорвался, но я заставила себя продолжить. – Как сильно я хотела, чтобы ты не останавливался.

Шок. Чистый, неприкрытый шок на его лице.

Он не двигался, не дышал, просто смотрел на меня, будто не верил, что услышал правильно.

– Верена... – Голос был ломким. – Ты не... боги, ты не можешь говорить такое. Ты не понимаешь...

– Я понимаю, – перебила я, и сделала шаг вперёд, потом ещё, пока не оказалась в дюйме от него. – Я понимаю, что завтра может не быть. И я не хочу... – Тон дрогнул, но я подняла взгляд, встретилась с серебром его глаз. – Я не хочу умереть, не зная, каково это. Не зная, каково быть с тобой.

Его дыхание сорвалось – резко и болезненно.

Руки дрогнули, потянулись ко мне, но остановились на полпути, будто он боролся с собой, запрещал коснуться.

– Ты не знаешь, что просишь, – прохрипел он, и в голосе была мука. – Это твой первый раз. Ты заслуживаешь... не меня. Не проклятого монстра, который...

– Ты не монстр.

Я подняла руку – плавно, неуверенно, – и коснулась его лица. Он вздрогнул, будто прикосновение обожгло, но не отстранился. Закрыл глаза, и что‑то в его лице сломалось – защита, которую он держал так крепко, рухнула, оставив только сырую, обнажённую боль.

– Ты спас меня, – проговорила я тихо, и большой палец проскользил по его скуле, вытирая невидимый след моего удара. – Заботился обо мне. Показал мне, что я не одна. И я... – Голос сорвался, но я заставила себя сказать. – Я хочу быть с тобой. Сейчас. Пока мы ещё живы.