Он смотрел на меня, и в серебре плескалось что‑то тёмное, дикое, едва сдерживаемое.
Его взгляд переместился вниз – непроизвольно, быстро – туда, где наши тела соприкасались.
Вода была прозрачной. Ничто не было скрыто.
Я видела, как он замер. Как перестал дышать. Как выражение его лица сломалось.
Глаза потемнели до черноты. Ноздри раздулись. Руны на коже вспыхнули ярче – серебристым огнём, который осветил воду вокруг.
Ладони на моей талии дрогнули, напряглись крепче, пальцы впились в кожу – не больно, но отчаянно, будто он держался за меня, чтобы не сорваться.
– Мне нужно... – начал он с хрипотцой, – отпустить тебя. Сейчас. Но я...
Голос сорвался.
– Я не могу.
Я видела борьбу в его глазах – видела, как он пытался заставить руки разжаться, отступить, дать мне пространство.
Но не мог.
Его дыхание стало рваным, быстрым. Грудь вздымалась и опадала, касаясь моей с каждым вдохом, и от этих касаний внутри свело спазмом, посылая волны ощущений, которых я не понимала.
Что происходит? Почему я не отталкиваю его? Почему часть меня хочет...
Не знаю. Не понимаю.
– Морикай... – прошептала я, и не узнала свой голос – сиплый, содрогающийся.
Его взгляд метнулся к моим губам. Задержался там. Ладонь на талии напряглась крепче, не больно, но отчаянно, будто я была его якорем, единственным, что не давало ему потерять себя.
Вторая поднялась плавно – так плавно, что я видела каждое движение, как в трансе, – и коснулась моего лица.
Ладонь на щеке – большая, палящая, шершавая от мозолей, которые царапали нежную кожу, но не неприятно, а... иначе. Будили что‑то.
Большой палец провёл по нижней губе не торопясь, слегка надавливая, и я уловила, как дыхание застряло в горле, как сердце билось так громко, что он наверняка слышал.
Его взгляд упал на мои губы, задержался там, и в серебре плескалось нечто голодное, тёмное, почти животное.
– Ты не понимаешь, – произнёс он на выдохе, и голос был сырым, обнажённым, полным чего‑то, что я не могла назвать, но чувствовала всей кожей, – что сейчас делаешь со мной...
Что я делаю? Ничего! Я просто стою здесь, голая, и он...
– Я не должен, – вырвалось, и слова давались с трудом, будто он вырывал их из глубины. – Ты не... это неправильно... но боги, Верена...
Он наклонился ближе – не торопясь, давая мне время отстраниться, оттолкнуть, остановить.
Я не остановила.
Его лоб коснулся моего. Дыхание смешалось. Серебряные глаза были так близко, что я видела в них каждую искру, каждый оттенок.
– Скажи мне остановиться, – вырвалось с надрывом, и в голосе была мольба. – Пожалуйста. Скажи, и я уйду. Но если не скажешь...
Он не закончил, но я поняла.
Если не остановлю – он поцелует меня.
Сердце билось так громко, что заглушало всё. Кожа горела. Дыхание сбилось.
Я должна остановить. Оттолкнуть. Сказать «нет».
Но слова не шли.
Я просто смотрела на него – на серебро глаз, на губы, которые были в дюйме, на лицо, которое было одновременно резким и... красивым.
Почему я не говорю «нет»?
– Верена, – произнёс он на выдохе, и имя прозвучало как молитва, как проклятие.
И поцеловал меня.
Мягко. Осторожно. Как будто боялся, что я сломаюсь.
Губы коснулись моих – тёплые, влажные, удивительно нежные для того, кто был Карателем, воином, убийцей.
Мир замер.
Поцелуй. Мой первый поцелуй.
Я застыла, не зная, что делать, как реагировать.
Но его губы двигались плавно, мягко, направляя, показывая, и нечто внутри... откликнулось.
Жар разлился по телу – тёплый, приятный, пугающий. Сердце билось так громко, что он наверняка слышал. Кожа покрылась мурашками.
Его рука на моей щеке нежно стиснулась. Вторая на талии притянула ближе – осторожно, но настойчиво.
И поцелуй изменился.
Стал глубже. Резче. Голоднее.
Его язык коснулся моих губ, попросил впустить, и я открыла рот – инстинктивно, не думая.
Он проник внутрь – влажный, обжигающий, чужой, – и нечто внутри взорвалось.
Жар стал огнём. Колени подкосились. Низ живота свело, скрутило, послало волны ощущений, от которых захотелось кричать или плакать – не понимала.
Что это? Что он делает со мной?
Его ладонь на моей талии переместилась ниже – мучительно медленно, каждый сантиметр движения отзывался волной жара где‑то глубоко внизу живота, – обхватила бедро, пальцы впились в мягкую плоть, и я задохнулась от ощущения.
Я снова уловила это: твёрдое, налитое, упирающееся мне в живот через тонкую мокрую ткань его штанов, и осознание того, что именно я чувствовала, ударило с силой, от которой закружилась голова.
Боги и демоны.
Его губы оторвались от моих на секунду – только чтобы вдохнуть, – а потом поползли ниже, по линии челюсти, к подбородку, оставляя горящий след на коже. Он целовал меня неспешно, жадно, будто пробовал на вкус, исследовал каждый дюйм.
Низкий звук вырвался из его горла – что‑то среднее между стоном и рычанием, – вибрировал против моей кожи, посылая дрожь по всему телу.
Губы спустились ещё ниже – к шее, – и он прижался к пульсирующей точке под ухом, где сердце билось безумно, выдавая всё, что я пыталась скрыть. Язык провёл по коже – влажный, жгучий, – и зубы слегка прикусили, не больно, но достаточно, чтобы я ахнула.
– Верена, – вырвалось с хрипотцой в мою кожу, и имя прозвучало как молитва, как проклятие, как нечто надломленное и отчаянное.
А потом его пальцы поползли ещё ниже – дюйм за дюймом, посылая искры по коже, – двинулись по внешней стороне бедра и начали плавно, мучительно медленно двигаться к внутренней стороне, туда, где кожа была такой нежной, такой чувствительной, что каждое прикосновение отзывалось глубоко внутри, туда, где никто – никто – никогда не касался меня.
Его дыхание стало рваным, тяжёлым, палящим против моей шеи. Он издал ещё один звук – низкий, гортанный, полный сдерживаемого желания, – и губы снова нашли мою ключицу, спустились к изгибу плеча.
Нет. Нет, нет, нет. Слишком близко. Он слишком близко к тому месту, куда не должен...
Паника взорвалась внезапно, ослепляющей волной, которая заглушила всё остальное: жар, который пылал между нами, желание, которое я не постигала и боялась постичь, непонимание того, что моё тело хотело одного, а разум кричал совсем другое.
Слишком быстро. Слишком много. Я не готова к этому – ни к нему, ни к тому, что он заставляет меня чувствовать.
Руки метнулись вверх – инстинктивно, защитно, отчаянно.
Я оттолкнула его резко, вложив всю силу, которая осталась в ослабевших руках, и ударила его – так сильно, что рука взорвалась болью.
Пощёчина.
Звук разнёсся по гроту, эхом отразился от каменных стен и вернулся ко мне, обвиняющий и окончательный.
Морикай замер – полностью, абсолютно, – будто я не ударила его, а вонзила нож прямо в сердце.
Мгновение тишины, тяжёлой и звенящей.
Потом он отшатнулся резко, выпустил меня так быстро, что я пошатнулась, едва удержавшись на ногах в скользкой воде.
Рука медленно поднялась к щеке – коснулась места, где уже проступало красное пятно от моей ладони, – и застыла там, будто он не верил, что это произошло.
На лице был чистый, неприкрытый шок. Глаза распахнуты широко, серебро потускнело, стало почти серым. Губы приоткрыты, дыхание рваное.
А потом я увидела, как шок сменяется чем‑то другим.
Виной.
Глубокой, тяжёлой, разъедающей.
– Верена... – Тон был надрывным, разбитым, еле слышным. – Боги... что я...
Он сделал шаг назад, потом ещё, поднял руки, показывая, что больше не тронет, не посмеет приблизиться.
– Прости. – Слово вырвалось с трудом, будто каждый слог причинял боль. – Прости. Я не... не хотел... потерял контроль...
Руки стиснулись в кулаки.
– Это не должно было случиться. Никогда. Не так.
Я стояла, содрогаясь от гнева, страха, смущения, чего‑то ещё, что я не могла назвать и не хотела.
