– Большие, – пробормотал он, не глядя на меня, сосредоточенный полностью на ноге. – Возможно будут сползать. Но теплее, чем ничего.

Чёрные волосы упали на лицо, когда он наклонился ниже, и я увидела, как несколько прядей коснулись его скул, спутались с щетиной, которая была темнее, чем ожидала.

Он начал натягивать первый чулок, аккуратно, стараясь не задеть повязку, и я невольно следила за движением его рук. Большие, покрытые шрамами (один пересекал костяшки, другой вился по запястью), с длинными пальцами, которые могли ломать, убивать, уничтожать, но сейчас касались моей кожи с той же осторожностью, что и вчера.

Ткань скользила по коже, грубая шерсть царапала, но не неприятно, огибала ступню, пятку, поднималась к лодыжке.

Дальше.

К икре, где я испытала каждое движение его пальцев, разглаживающих складки ткани.

К колену.

А потом его руки скользнули ещё дальше, туда, где кожа была тоньше, нежнее, где никто не касался меня так, и дыхание застряло в горле.

Я не дышала.

Не могла.

Потому что это было чрезмерно... много.

Близко. Интимно. Странно.

Он надевает мне чулки. Крылатый фейри, проклятый, опасный, стоит на коленях и натягивает шерстяную ткань по моей ноге, и его пальцы оставляют след жара везде, где касаются.

Потом он взял одну из кожаных полосок.

– Подвязка, – пояснил он коротко, и голос был хриплее обычного, будто что‑то застряло в горле. – Иначе сползёт.

Он обвёл кожаный ремешок вокруг моей ноги, туда, где заканчивался чулок, и пальцы скользили по открытой коже, когда он затягивал, проверял натяжение, завязывал узел. Касания были лёгкими, почти невесомыми, но каждое отпечатывалось в моей памяти, как клеймо.

Его руки. На моём бедре.

Щёки вспыхнули алым, предательски, кровь прилила к лицу так быстро, что стало жарко, несмотря на холод собора. Я уставилась в стену, прикусив губу так сильно, что почувствовала металлический привкус.

Не смотри на него. Не думай об этом. Это ничего не значит.

Но каждое касание оставляло след, который впитывался в кожу и пульсировал в такт сердцебиению.

– Вторая, – сказал он, и я услышала напряжение в голосе, которое он пытался скрыть, но не смог полностью.

Он взял мою вторую ногу и повторил всё: натянул чулок (ткань скользила, царапала, грела), провёл рукой по икре, разглаживая складки, поднялся к колену, потом дальше, к бедру.

Запах грозы усилился, смешался с чем‑то ещё, чем‑то тёмным и диким, что исходило от него, когда он был так близко. Пепел и озон, кожа и что‑то металлическое, первобытное, что заставляло мой пульс ускоряться помимо воли.

Обвёл подвязку вокруг бедра, затянул, завязал. Пальцы задержались на мгновение дольше, чем нужно, и я почувствовала, как его дыхание сбилось, стало неровным.

Потом он убрал руку резко, будто прикосновение обожгло.

Он всё ещё не вставал, всё ещё оставался на колене, и взгляд его скользнул вверх: от ступней, обёрнутых серой шерстью, к икрам, к коленям, к тому месту, где заканчивались чулки и начинались кожаные подвязки, врезавшиеся в кожу бедра.

И задержался.

Дыхание стало быстрее, грудь вздымалась чаще. Я видела это, находясь так близко, видела, как линия его шеи напряглась, как вена на виске пульсировала.

Глаза потемнели – серебро поглотила чернота расширенных зрачков. Челюсть сжалась так, что мышцы под кожей вздулись.

Напряжение стало осязаемым, густым, как туман в подземелье.

– Дважды за два дня занимаешься моими ногами, – голос вышел легче, чем я чувствовала, почти насмешливым. – У тебя какая‑то особая привязанность к моим конечностям, фейри? Или это входит в обязанности хозяина собора?

Эффект был мгновенным.

Он моргнул резко, будто я влепила ему пощечину, и встал так быстро, что я вздрогнула от внезапности движения.

Развернулся спиной, и я увидела, как плечи напряглись под кожаным доспехом, как руки сжались в кулаки, костяшки побелели. Крылья дёрнулись, живое расправилось на секунду, перья встали дыбом, потом снова прижались.

– Пойдём, – бросил через плечо, голос был ровным, контролируемым, каждое слово выговаривалось с видимым усилием. – Покажу выход.

И начал подниматься, не оборачиваясь, шаги быстрые, почти поспешные.

Я встала, чувствуя тепло, которое поднималось от ног и добиралось до сердца, и последовала за ним вверх по лестнице.

Но Морикай обернулся на полушаге, недовольно бросив:

– И постарайся не отставать. Не хочу искать тебя позже в склепах.

Я хмыкнула, коротко, без юмора.

– Склепы? Серьёзно?

Голос вышел суше, чем я ожидала.

– Ты пытаешься напугать меня мёртвыми? Меня? О'Киф?

Усмешка коснулась моих губ, холодная и острая.

– Я хоронила людей с семи лет, Морикай. Мыла тела, закрывала глаза умершим, читала молитвы над свежими могилами, когда другие боялись подойти. Спала на кладбище, когда мне некуда было идти.

Я шагнула ближе, вызывающе поднимая подбородок.

– Мёртвые не пугают меня. Никогда не пугали. Они спокойнее, честнее и добрее, чем большинство живых, которых я знала.

Пауза. Я наклонила голову, позволяя усмешке стать острее.

– Так что если думал произвести впечатление угрозами о склепах... попробуй что‑нибудь другое. Это не сработает.

Секунда тишины.

Он смотрел на меня, и я видела, как выражение его лица менялось на глазах. Удивление сменилось чем‑то другим.

Интересом. Настоящим, живым, который заставил серебро в его глазах засветиться ярче.

Потом уголок его рта пополз вверх, медленно, превращаясь в кривую усмешку, которая была почти... восхищённой.

– Боги и демоны, – пробормотал он, качая головой. – Ты действительно другая.

Он выпрямился, и крылья дёрнулись за спиной.

– Хорошо. Без угроз склепами, – голос стал легче, почти насмешливым. – Пойдём посмотрим на выход. Может, лес испугает больше, чем мертвецы.

Он развернулся и начал подниматься по лестнице.

Я последовала, и на губах играла довольная улыбка.

***

Мы поднялись по лестнице и прошли через лабиринт коридоров. Он вёл уверенно, я следовала, пытаясь запомнить путь, но всё сливалось: поворот налево после колонны с ангелом, чьё лицо стёрлось временем; направо у той арки с треснувшим замковым камнем; вверх по короткой лестнице с пятнадцатью ступенями.

Безнадёжно. Я никогда это не запомню.

Ещё один длинный коридор. Ещё две лестницы вверх. И наконец Морикай остановился перед массивной дверью, дубовой, почерневшей от веков, покрытой резьбой, которая когда‑то была детальной, а теперь стёрлась до неразличимых контуров.

Ангелы? Крылья? Битва? Невозможно сказать.

Он толкнул её одной рукой, легко, будто тяжёлое дерево весило не больше пера. Петли взвыли протестом, дверь распахнулась, и утренний свет хлынул внутрь, ослепительный после полумрака коридоров.

Я зажмурилась, прикрывая глаза ладонью, пока они не привыкли к яркости.

Мы вышли на ту самую площадку, где он приземлился ночью, широкую, треснувшую, заросшую мхом. Но с другой стороны. Влажная зелень была скользкой даже сквозь толстую шерсть чулков, и я двигалась осторожно, боясь поскользнуться.

Я направилась к краю площадки, туда, где камень обрывался, открывая вид, и когда увидела, что за ним, дыхание на мгновение застряло в горле.

Всевышние и демоны.

Лес простирался во все стороны, бесконечное море тёмной зелени, волнующееся на ветру, который поднимался снизу и нёс запах сырой земли, хвои, дождя и диких вещей. Деревья были древними, огромными, стволы толщиной в три обхвата, кроны смыкались так плотно, что земля внизу тонула в постоянной тени.

Утренний туман стелился между стволами белыми лентами, превращая лес в нечто призрачное, нереальное, как иллюстрацию из старых сказок, где герои заблудились навсегда.

Красиво.

Смертельно опасно.

Абсолютно непроходимо.

Я сделала ещё шаг к краю и посмотрела вниз.

Высоко. Запредельно высоко.