Ожоги под повязками выглядели... лучше.

Определённо лучше, чем вчера. Краснота оставалась, волдыри тоже, но края начали затягиваться. Бледно‑розовая новая кожа пробивалась сквозь обожжённую. Без признаков инфекции, без гноя, без того тошнотворного запаха гниения.

Мазь работает. Магия? Или просто очень древние знания?

Взяла пузырёк со стола, открыла. Запах ударил снова, резкий, травяной, вяжущий. Нанесла толстым слоем, не жалея.

Жжение вспыхнуло (короткое, терпимое) и быстро сменилось онемением, тёплым и странно успокаивающим.

Перевязала свежими полосками ткани, которые он оставил, завязала узлы аккуратно, как учила мама.

Готово.

Встала, проверила движение. Боль пульсировала, но тише, приглушённее. Могла ходить, почти не хромая.

Достаточно хорошо.

Подошла к двери, коснулась холодной железной ручки. Толкнула. Выглянула в коридор. Пустой, тихий, только далёкое эхо капающей воды где‑то в глубине собора нарушало тишину.

Куда теперь?

Не помнила путь обратно в главный неф, ночью всё было размытым от усталости и боли. Лабиринт коридоров, лестниц, поворотов сливался в одно серое пятно.

Вперёд, значит. Найду его. Или заблужусь и умру от голода в этих стенах.

Весёлые перспективы, Верена.

***

Я шла медленно, держась за стену для равновесия, потому что ноги всё ещё не были готовы к полноценной ходьбе, а каждый шаг отдавался тупой болью в лодыжках. Коридор был узким, давящим, стены смыкались с обеих сторон, а факелы горели редко. Магическое голубоватое пламя отбрасывало дрожащие тени на камень, которые двигались странно, будто живые.

Повернула направо, потому что налево вёл только мрак, без факелов, без света, и инстинкт шептал, что туда не стоит идти без веской причины.

Коридор привёл к лестнице, вниз, узкой, ступени скользкие от влаги и покрытые мхом, который делал каждый шаг опасным.

Вниз или вернуться?

Любопытство победило осторожность. Спустилась, держась за стену. Внизу был ещё один коридор, длинный, холоднее предыдущего, и в воздухе висел запах сырости, земли, чего‑то древнего и забытого.

Заблудилась. Окончательно.

– Потерялась, ведьма?

Голос за спиной заставил меня подскочить, сердце рвануло в горло, и я обернулась так резко, что качнулась. На секунду показалось, что упаду, но схватилась за стену, пальцы впились в холодный камень.

Морикай стоял у верха лестницы, руки скрещены на груди, одна бровь приподнята в немом вопросе. Крылья сложены за спиной, живое и мёртвое, контраст, который всё ещё поражал каждый раз.

Как долго он там стоял? Наблюдал, как я блуждаю по его мёртвому собору, словно мышь в клетке.

Раздражение вспыхнуло, горячее и неожиданное.

– Нет. Просто изучаю архитектуру. Очень... каменистая, – соврала я, вызывающе поднимая подбородок.

Он спустился по ступеням, медленно, размеренно, каждый шаг отдавался гулким эхом, заполняя узкое пространство, а каменное крыло волочилось за ним, скребя по ступеням с тем же мучительным звуком, что и ночью.

Скрежет. Снова и снова.

Он остановился в шаге от меня, и мне пришлось запрокинуть голову, чтобы встретить его взгляд.

В утреннем свете (тусклом, сером, просачивающемся откуда‑то сверху сквозь невидимые щели) он выглядел иначе, чем ночью.

Хуже.

Тёмные круги под глазами стали глубже, почти чёрные. Линии у рта, на лбу были выгравированы болью, столетиями мучений, которые невозможно забыть. Челюсть покрыта тёмной щетиной.

Он не спал. Или спал плохо, терзаемый проклятием, которое не даёт покоя даже ночью.

Жалость кольнула (острая и нежеланная) и я оттолкнула её силой.

Не моя проблема. Не моя боль. Я здесь, чтобы выжить, не жалеть.

– Изучаешь, – повторил он с сомнением, и его взгляд сузился, оценивая меня так же внимательно, как я только что наблюдала его. – В восточном крыле. Старые кельи, пустующие сотни лет.

Он наклонил голову, и что‑то в этом жесте было хищным, опасным.

– Или ты искала выход?

Я встретила серебро его глаз прямо, не отступая.

– А если искала? – Голос вышел тверже, чем я чувствовала. – Ты сказал, что я не узница. Значит, имею право изучать свою тюрьму.

– Не тюрьму, – поправил он. – Дом.

– Разница минимальна, когда нельзя уйти.

Его губы дёрнулись, не улыбка, что‑то острее, опаснее.

– Философия с утра пораньше, – заметил он, и в голосе послышалось что‑то похожее на одобрение. – Интересно.

Пауза, потом он пожал плечами, и крылья дёрнулись следом: живое плавно, мёртвое с хрустом, который заставил меня поёжиться.

А потом его взгляд скользнул вниз, медленно, оценивающе, изучая меня с той же тщательностью, с которой изучают карту перед походом в неизведанные земли.

Задержался на платье. Потом поднялся к волосам, которые я прибрала в косу.

Что‑то мелькнуло в серебре его глаз, быстро, чтобы понять что. Удовлетворение? Что я воспользовалась тем, что он оставил?

Я почувствовала, как нервозность поднимается волной, неконтролируемая и раздражающая, и рука метнулась сама (инстинктивно, без команды разума), заправляя выбившуюся прядь за ухо, хотя это было совершенно не нужно.

Идиотка. Почему ты нервничаешь? Это просто взгляд.

Но его взгляд не был «просто». Он был пристальным, взвешивающим, видящим больше, чем я хотела показать.

И когда он опустился ещё ниже, к ногам, я увидела, как что‑то в его лице изменилось.

Брови сошлись.

Не много. Едва заметно. Но линия между ними углубилась, а челюсть напряглась.

Босые ноги.

Я стояла на ледяном камне босиком, и пальцы инстинктивно поджались, пытаясь уменьшить контакт с полом, который жёг холодом не меньше, чем огонь вчера жёг жаром.

Его взгляд задержался там, на моих ногах, на том, как я пыталась балансировать на внешней стороне стоп, избегая давления на обожжённые лодыжки, и что‑то в его выражении стало... жёстче.

Раздражение? На меня? На себя?

– Обувь, – сказал он наконец, и голос был глухим и недовольным. – Не нашёл ничего подходящего. Всё, что осталось... слишком большое. Развалится на тебе.

Не извинение. Просто констатация факта, которая почему‑то звучала как упрёк самому себе.

Я пожала плечами, стараясь выглядеть безразличной, хотя ноги уже начинали неметь от стужи.

– Не твоя вина.

– Моя вина, что не нашёл замену, – возразил он, и тон стал резче.

Но потом, без слов, без предупреждения, он опустился на одно колено передо мной.

Что?

Моё дыхание застряло в горле.

Его рука метнулась за пояс, достала…

Чулки.

Длинные, шерстяные, грубой вязки, серо‑коричневые. Явно мужские, монашеские, чересчур большие для моих ног.

И две тонкие кожаные полоски.

Он посмотрел на них, потом на меня и я увидела что‑то странное в серебре его глаз.

Неловкость.

– Это... – Он осёкся, будто подбирая слова. – Чулки. Не обувь, но хоть что‑то. Камень холодный, особенно в подземелье.

Он протянул их, но когда я потянулась взять, его рука не отпустила.

– Сядь, – приказал он, кивая на ступень. – Или упадёшь, когда будешь надевать на повязки.

Я опустилась на ступень, медленно, не сводя с него глаз, не понимая, что происходит.

Он на коленях. Передо мной. Держит чулки. Ничего нелепее я не могла себе вообразить.

Морикай застыл, и в этой позе, склонившись, он всё ещё возвышался, заполняя пространство. Крылья сложились за его спиной, живое прижалось плотно, перья шелестели едва слышно, а мёртвое безжизненно свисало, край каменного крыла касался пола.

Но что‑то в этом было... другим.

Не угрожающим.

Уязвимым?

Он взял мою лодыжку, осторожно, пальцы легли на кожу чуть выше бинтов, избегая прямого контакта с раной. Я почувствовала жар его ладони, который просачивался сквозь тонкую ткань и впитывался в мою кожу.

Горячий. Непомерно горячий для обычного прикосновения, будто внутри него расправленная лава.