Королева Тириэль бросила на младшего сына укоризненный взгляд – холодный, жёсткий, как удар хлыста.

– Элдрин, – сказала она, и голос был мелодичным, но властным. Каждое слово – приказ. – Веди себя прилично. Мы при дворе. За нами наблюдают.

Элдрин закатил глаза – театрально, нарочито. Но замолчал, делая ещё глоток вина. Усмешка осталась.

Оберон сел обратно, повернулся ко мне. Наклонился вперёд, локти на стол, пальцы сплетены.

– Прости за вчерашнее, – сказал он, и голос был тихим, искренним, полным сожаления. – Я вспылил. Повёл себя… грубо. Недостойно короля.

Он наклонился ближе, зелёные глаза смотрели прямо в мои – открыто, без масок.

– Я не монстр, Элли. Правда. – Пауза. – Просто… ты испугала меня. Отказом.

Королева Тириэль смотрела на сына, потом на меня. Лицо оставалось бесстрастным, но я чувствовала её оценивающий взгляд – холодный, расчётливый, взвешивающий.

– Я хочу показать тебе, что могу быть другим. – Оберон откинулся назад. – Добрым. Щедрым. Заботливым.

Он кивнул кому-то за моей спиной.

– Принесите.

Служанка появилась словно из ниоткуда – бесшумно, как призрак. Фейри в простом платье цвета мха, волосы убраны под платок. Лицо бесстрастное, глаза опущены.

Она поставила передо мной тарелку – осторожно, тихо. Фарфор коснулся полированного дерева почти без звука.

Я посмотрела вниз.

И сердце ёкнуло, пропустив удар.

Еда.

Человеческая еда.

Консервы.

Жестяные банки – закрытые, металл тусклый, с царапинами. На этикетках – блёклые буквы. Тушёнка. Консервированная кукуруза. Рисовый пудинг. И бутылка воды.

– Это из твоего мира, – сказал Оберон мягко, голос обволакивающий, как мёд. – Полностью безопасно. Я велел торговцу привезти именно консервы – они не портятся, их невозможно заколдовать. Металл защищает содержимое.

Он показал на тарелку широким жестом.

Потом протянул консервный нож – осторожно, держа только за деревянную ручку. Пальцы не касались металла. Положил на край стола, между нами.

Железо.

Я уставилась на него.

Железо жжёт фейри. Я знала это – видела, как Лис боялся. Соль и железо – оружие против них.

Но их мечи, доспехи… из чего тогда? Бронза? Серебро? Какой-то магический металл, не существующий в моём мире?

Мысль мелькнула и растворилась.

Оберон дал мне железный нож.

Доверие? Или высокомерие? "Смотри, даю тебе оружие, которое может ранить меня, потому что не боюсь тебя – слабую, сломленную смертную."

– Открывай и ешь. Пожалуйста. – Пауза, голос стал тише, заботливее. – Ты голодна. Я вижу. Не нужно страдать.

Я потянулась к ножу, но остановилась.

Вода. Сначала вода.

Взяла бутылку дрожащими руками. Открутила крышку – пластик хрустнул. Несмотря на жажду, что мучила, сводила горло, я не стала пить из горлышка.

Налила в пустой бокал – хрустальный, тонкий, стоящий перед тарелкой. Вода плеснулась, прозрачная, чистая.

Подняла бокал. Выпила медленно, с достоинством.

Не животное. Не зверь, набрасывающийся на еду.

Человек.

Потом поставила бокал, взяла нож.

По залу прокатился вздох – коллективный, тихий, но ощутимый.

Я подняла взгляд.

Придворные напряглись. Руки дрогнули к оружию – инстинктивно. Глаза расширились.

Стража у стен выпрямилась, руки легли на рукояти мечей.

Они… испугались?

Железо в руках смертной, сидящей в метре от короля.

Смешно.

Смертная девчонка, измученная, голодная, в чужом мире – и зал, полный древних, могущественных фейри, боится, что она сделает с ножом для консервов?

Абсурд.

Но страх был настоящим. Я видела его в глазах – в расширенных зрачках, в напряжённых лицах.

Железо – их слабость. Их страх. Их смерть.

А у меня в руке – оружие.

Оберон не шевелился. Сидел неподвижно, глядя на меня спокойно. Демонстративно расслабленно.

Но я заметила – заметила, как напряглись мышцы на шее. Как сжалась челюсть. Как пальцы чуть сильнее сжали подлокотник трона.

Он тоже боится.

Просто прячет лучше других.

Я опустила взгляд на нож в руке.

Могла бы. Прямо сейчас. Кинуть в него. Метнуть через стол. Попасть? Вряд ли. Но попытаться.

Но что потом? Стража разорвёт меня на части за секунду.

Бессмысленно.

Я развернула нож, подцепила край банки с тушёнкой. Начала открывать – медленно, по кругу, поддевая металл.

Напряжение в зале ослабло. Выдох облегчения – тихий, коллективный.

Крышка поддалась. Я сняла её, отложила на край тарелки.

Отпустила нож – положила рядом с тарелкой, подальше от себя.

Не оружие. Инструмент.

Взяла ложку – серебряную, тяжёлую, с вензелями.

Зачерпнула тушёнку.

Начала есть.

Королева Тириэль посмотрела на банку, потом на меня.

Брови приподнялись – едва заметно, всего на миллиметр. Выражение лица не изменилось, но я прочла в глазах… отвращение? Презрение? Любопытство?

Она наклонилась к Оберону, прошептала что-то – быстро, тихо, губы едва шевелились.

Я не расслышала всех слов, но прочла по губам часть: "Это? Публично?"

Оберон кивнул – коротко, уверенно.

Королева откинулась назад, лицо стало ещё более бесстрастным. Взяла свой бокал, сделала медленный глоток вина. Смотрела на меня поверх края – изучающе, холодно.

Элдрин откровенно рассматривал консервы с любопытством, как ребёнок рассматривает жука.

– Так вот что едят смертные в их мире? – Он наклонился ближе, ткнул пальцем в банку с тушёнкой – не касаясь, словно боялся испачкаться. – Выглядит… странно. Неестественно.

– Пахнет хуже, – пробормотал кто-то из приближённых за соседним столом. Голос брезгливый.

По залу прокатился шёпот – волна, расходящаяся кругами от главного стола к дальним.

– Что это?

– Человеческая еда, говорят…

– Боги, как можно это есть?

– Смотрите, в жестянках… как для животных…

– Бедная девочка, неужели у них нет ничего лучше?

Шёпот становился громче. Насмешки. Брезгливость. Любопытство. Жалость. Всё смешалось.

Придворные за другими столами вытягивали шеи, пытаясь рассмотреть. Некоторые вставали, наклонялись. Кто-то указывал пальцем.

Они смотрели на меня, как в зоопарке смотрят на животное во время кормления.

Экзотика. Диковинка. Развлечение.

Унижение жгло щёки огнём. Уши горели. Хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, перестать существовать.

Оберон поднял руку – один жест, властный, короткий.

Зал мгновенно затих.

Шёпот оборвался, как отрезанный ножом. Все головы склонились, глаза опустились.

– Тихо, – приказал он, и голос был властным, жёстким, не терпящим возражений. – Наша гостья ест. Не мешайте.

Тишина стала абсолютной.

Королева Тириэль продолжала смотреть на меня – изучающе, оценивающе. Как учёный смотрит на эксперимент. Или как мастер смотрит на бракованное изделие, решая, можно ли его исправить или лучше выбросить.

Элдрин наклонился ближе к брату, прикрыл рот рукой, прошептал – но я услышала:

– Ты серьёзно? Даёшь ей эту дрянь публично? При матери? При всём дворе?

– Она не будет есть нашу еду, – ответил Оберон тихо, но я уловила слова. – Это единственный способ. Она умрёт от голода иначе.

Элдрин покачал головой, усмехаясь – но усмешка была без веселья.

– Ты одержим, брат. – Голос стал серьёзнее. – Полностью, безнадёжно одержим смертной девчонкой.

Оберон не ответил. Просто смотрел на меня выжидающе, терпеливо.

– Ешь, – повторил он мягко, голос как поглаживание. – Не обращай внимания на них. Здесь только ты и я. И еда, которую ты можешь съесть без страха.

Я посмотрела на консервы.

Потом на него.

Потом на королеву, которая смотрела с таким холодным, научным интересом.

На Элдрина, который усмехался, наблюдая, как смотрят на актёра в театре.

На сотни лиц в зале, ждущих, затаив дыхание.

Спектакль. Это спектакль для них.

Унижение для меня. Развлечение для них. Демонстрация власти для него.