– Теперь, похоже, и твой.

Слова упали тяжело, окончательно, как приговор.

Голос стал тише, но каждое слово прозвучало отчётливо:

– Добро пожаловать в собор Святой Лилит, Верена О'Киф. Надеюсь, тебе понравится здесь.

Он развернулся полностью, целенаправленно, и шагнул из тени в свет.

Потом ещё шаг. И ещё.

Приближался неторопливо, но неотвратимо, как надвигающаяся гроза, и я не могла отвести взгляд, не могла заставить себя пошевелиться.

Хищник, сокращающий расстояние до добычи, уверенный в исходе.

– Потому что ты никуда не уйдёшь.

Произнёс он, и в голосе не было вопроса, не было сомнения. Только уверенность, абсолютная и холодная.

Мороз пробежал по спине, поднял мурашки на коже, несмотря на тепло от сотен свечей, горящих вокруг.

– Что?

Голос вышел тише, чем хотелось, и на конце прозвучала предательская дрожь, которую я не смогла скрыть.

Я отступила. Один шаг, инстинктивно, не контролируя движение, и спина ударилась о колонну. Камень был ледяным даже сквозь тонкую ткань, холод впился в кожу, заставив вздрогнуть.

Загнал в угол. Даже не прикоснувшись, не угрожая напрямую. Просто идёт, а я отступаю.

Слабость. Я показываю слабость.

Но он не остановился, продолжал приближаться. Шаг за шагом, неспешно, заполняя пространство, сокращая расстояние, пока не оказался в полушаге, возвышаясь надо мной, заслоняя свет свечей, отбрасывая тень.

Слишком близко. Слишком большой. Слишком... опасный.

– Ты слышала. У нас сделка, ведьма. Хочешь ты того или нет.

Голос был ровным, но в нём звучала сталь, непреклонная и холодная.

– Какая сделка?!

Я попыталась выпрямиться, встретить его взгляд, не показать страх, что сжимал горло.

– Я ничего не соглашалась! Ты просто схватил меня и...

– Я спас твою жизнь.

Перебил он, и голос стал тише, опаснее.

– Вырвал из огня, когда пламя уже пожирало тебя. Унёс прочь, пока толпа требовала твоей крови, а Инквизиция точила ножи. Значит, теперь ты должна мне.

Он наклонился, и ладонь легла на колонну рядом с моей головой. Тяжело, с глухим стуком, запирая меня между его телом и холодной стеной.

Ловушка. Я в ловушке, и он это знает.

Я чувствовала жар, исходящий от его тела. Неестественный, слишком горячий, почти обжигающий даже на расстоянии. Видела руны на его шее, чёрные завитки, пульсирующие серебром в такт чему‑то внутри него. Его лицо было в сантиметрах от моего. Резкое, безжалостное, красивое настолько, что это пугало, и я не могла отвести взгляд, словно попала в ловушку этого холодного металлического блеска.

– И я собираюсь забрать долг.

Прошептал он, и голос упал так низко, что я почувствовала вибрацию в груди.

Его рука поднялась, давая мне время увидеть, понять, испугаться, и тыльная сторона пальцев скользнула по моей щеке.

Прикосновение было лёгким, почти нежным, но в нём не было нежности. Только оценка. Изучение.

Как торговец оценивает товар на рынке.

– Ты – О'Киф. Род некромантов. Древний, могущественный, проклятый. Я чувствовал твою силу на площади, когда ты стояла в огне. Тёмная. Холодная. Мёртвые под землёй шевелились, откликаясь на зов твоей ярости.

Произнёс он, и это не был вопрос, а утверждение, холодное и окончательное.

Что?

Я открыла рот, чтобы возразить, сказать ему, что он ошибается, что магии нет и никогда не было, но он продолжил, не давая мне вставить слово:

– Твоя кровь может оживлять мёртвое. Возвращать жизнь тому, что было потеряно. Я знаю это. Я чувствую это даже сейчас. Силу, дремлющую в твоих венах, ждущую, когда ты разбудишь её.

Его взгляд сузился, впился в меня, словно пытаясь заглянуть глубже, увидеть то, что я сама не видела.

– Ты спасёшь меня, ведьма. Найдёшь способ обратить проклятие, снять его с моего крыла. Вернёшь то, что было украдено.

Его рука опустилась на моё горло. Не сжимая, не душа, просто лежа там, тяжёлая и горячая. Большой палец нашёл пульс, бьющийся под кожей бешено, панически, выдавая страх, который я пыталась скрыть.

– Или умрёшь, пытаясь.

Моё сердце колотилось так громко, что я была уверена: он слышит каждый удар под своими пальцами, чувствует, как страх пульсирует в моих венах.

Но не только страх был там.

Гнев. Ярость. Отчаянное, упрямое желание не сдаваться, не покоряться, не позволить ему думать, что я сломлена.

Я подняла подбородок (с усилием, против инстинкта спрятаться, сжаться) и встретила его взгляд прямо, не отводя глаз, не моргая.

– Ты ошибаешься. У меня нет магии. Никогда не было. Только имя. Только проклятая репутация, за которую меня жгли.

Голос дрогнул на первом слове, но потом окреп, стал тверже.

Холодное серебро потемнело до оловянного.

– Лжёшь.

– Нет. Я не лгу! Я искала эту магию годами! Рылась в доме, в подвале, в каждом проклятом сундуке! Искала книги, записи, хоть что‑то, что объяснило бы, как её разбудить!

Выдавила я, и ненависть к собственной беспомощности поднялась волной, горячей и удушающей.

Голос сорвался, стал выше, отчаяннее:

– Ничего! Я не нашла ничего, потому что её нет! Мёртвые не шевелятся на мой зов! Они никогда не шевелились! Я просто хоронила их, читала молитвы, как учила мама, но это не магия. Это просто... слова! Пустые, бесполезные слова!

Дыхание сбилось, слова лились потоком, который я не могла остановить:

– Так что если ты думаешь, что я спасу тебя, что я сниму твоё проклятие, ты ошибаешься! Я бесполезна! Я ничто!

Тишина обрушилась после моих слов. Тяжёлая, звенящая, оглушающая.

Он смотрел на меня долго, слишком долго, изучая, словно пытался понять, лгу ли я или говорю правду, и я видела, как что‑то менялось в его взгляде. Металл становился темнее, холоднее.

Потом его губы растянулись в улыбку.

Не добрую. Не успокаивающую.

Хищную. Жестокую. Обещающую боль.

– Ты ошибаешься. Магия есть. Я чувствовал её, когда снижался к площади. Древняя. Тёмная. Спящая, да, глубоко запрятанная, но она там. В твоей крови. В твоих костях.

Произнёс он тихо, и голос был спокойным, но под спокойствием чувствовалась сталь.

Он наклонился ближе, так близко, что я чувствовала его дыхание на своём лице. Горячее, пахнущее чем‑то острым, как сера или пепел.

– Кровь О'Киф не может быть пустой. Слишком древняя. Слишком проклятая. Ты просто не знаешь, как её разбудить.

Пальцы на моём горле сжались. Не сильно, не до боли, но достаточно, чтобы напомнить, кто здесь главный, кто держит контроль.

– Но ничего. Я научу. У нас будет время. Много времени.

Голос упал до шёпота, бархатного, вкрадчивого, просачивающегося под кожу:

– А если окажется, что ты права, что магии действительно нет...

Он сделал паузу, и улыбка стала острее, страшнее.

– ...тогда узнаешь, почему меня когда‑то называли Карателем.

Моё дыхание застряло в горле.

– Что?

Прошептала я, и голос сорвался на последнем звуке.

– Я делал вещи, от которых демоны из твоих легенд краснели бы от стыда. Пытки, длившиеся десятилетиями. Боль такую изощрённую, что жертвы умоляли о смерти, но я не давал даже этого милосердия. Заставлял их жить. Снова. И снова. Пока не насыщался их криками.

Продолжил он мягко, почти нежно, словно рассказывал сказку на ночь.

Он отстранился (чуть, всего на дюйм, но не убрал руку с моего горла) и посмотрел мне в глаза.

– Так что выбирай, Верена О'Киф. Быстро. Моё терпение тонко, как лезвие. А тьма во мне...

Голос стал жёстче, холоднее. Он улыбнулся, обнажая зубы.

– ...она всегда голодна.

Я смотрела на него. На резкое лицо, лишённое жалости, на нечеловеческий взгляд, на руку, что лежала на моём горле и могла сжаться в любой момент, раздавить дыхание одним движением.

У меня нет выбора.

Правда была горькой, как полынь, но я заставила себя проглотить её, принять.

Вернуться в Ашфелл – смерть на костре. Бежать – смерть в лесу от волков, холода или Инквизиции. Отказаться ему – смерть здесь, медленная, мучительная, такая, что костёр покажется милосердием.