– Иди, – произнесла она, не оборачиваясь. – И если найдёшь способ вырваться... если вырвешься... не оглядывайся. Не пытайся спасти нас. Мы уже мертвы. Просто ещё не легли в могилы.

Я хотела возразить, сказать, что вернусь, что найду способ освободить всех, разорвать проклятие, наказать Рианну.

Но слова застряли в горле. Потому что не знала, смогу ли выполнить обещание. Не знала, выберусь ли сама. Поэтому просто кивнула, развернулась, но когда почти дошла до двери, замерла:

– Дейдре, – выдохнула я напряжённо. – Моя тётя. Она... она тоже знает? Про жертвы? Про мальчиков? Про всё это?

Аойф медленно подняла голову, и в глазах мелькнуло что‑то похожее на жалость.

– Дейдре... – Она замолчала, подбирая слова. – Она не такая, как остальные. Не всегда была такой.

– Что ты имеешь в виду?

Аойф тяжело вздохнула.

– Она младшая сестра Рианны. Когда‑то была почти такой же сильной. Почти. Но не согласилась с... методами. С традициями. Особенно после того, как родилась ты.

Сердце пропустило удар.

– Я?

– Ты была первой дочерью Рианны за много лет. Особенной, сильной. Рианна хотела вырастить тебя по своему образу и подобию, сделать своей преемницей, ещё более могущественной, чем она сама. Но Дейдре... она видела, во что это превратит тебя. Видела, какой монстр спит в Рианне, и не хотела, чтобы ты стала такой же.

Аойф обняла себя за плечи.

– Поэтому она сбежала. Воспользовалась моментом, когда Рианна была слаба после большого ритуала. В человеческий мир. Подальше от магии, от общины, от Рианны.

Слова падали, как камни, выстраиваясь в картину, которую я не хотела видеть.

Дейдре спасла меня.

Пожертвовала своей силой, своим домом, своей жизнью... чтобы уберечь меня от матери.

– Но человеческий мир... – продолжила Аойф тише, – он ослабляет нас. Когда мы не питаемся регулярно, не поддерживаем связь с общиной, с землёй, насыщенной магией, мы увядаем, стареем. Дейдре прожила там десятилетия, пряча тебя, защищая, отказываясь от своей природы, чтобы не привлекать внимание Рианны. Она ослабела. Очень сильно.

Тон стал жёстче.

– И когда Рианна нашла вас, она послала дрейка в предупреждение – показать, что может убить в любой момент, но пока оставит жить, чтобы через неё влиять на тебя.

Глаза увлажнились, горло сжалось так, что дышать стало больно.

Дейдре спасла меня.

– Можно ли... – Слова сорвались, и я сглотнула, заставляя их складываться. – Можно ли вернуть её? Разорвать то, что Рианна сделала?

Аойф долго молчала, и когда ответила, в голосе была безнадёжность:

– Не знаю. Может быть, если убить Рианну, разрушить источник магии, что держит паутину... может, тогда чары спадут. Или может, мы все просто умрём, когда связь оборвётся. Я не знаю, Мейв. Никто не знает.

Она подошла ближе, и руки легли на мои плечи – стылые, костлявые, но крепкие.

– Но если хочешь попытаться спасти её, спасти себя, спасти своего фейри... единственный способ – остановить Рианну. Навсегда.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как приговор.

Убить Рианну. Собственную мать. Чудовище, что родило меня, вырастило в утробе, дало жизнь. Но также чудовище, что убивает младенцев, ломает разумы, порабощает души.

Могу ли я сделать это?

Не знаю.

Но если это единственный способ...

Я кивнула – медленно, неуверенно, – и отстранилась.

– Спасибо, – прошептала я. – За всё.

Аойф грустно улыбнулась.

– Иди. И будь осторожна. Рианна опасна, когда злится. Но ещё опаснее, когда спокойна.

Я развернулась и вышла, на этот раз не оглядываясь.

***

Я вернулась на поляну другой дорогой – длинной, окружной, через густые заросли, где ветки цеплялись за одежду, царапали кожу, оставляли тонкие кровавые полоски на руках.

Не хотела, чтобы кто‑то видел, откуда я пришла. Не хотела, чтобы спрашивали, где была.

Поляна была почти пуста – вечерело, женщины готовили ужин, мужчины собирались у костра, дети играли в последних лучах заходящего солнца.

Всё как обычно. Мирно и безмятежно. Но теперь я видела по‑другому. Видела, как Хельга улыбается, наливая чай из большого котла. Видела, как Нори поёт, раскачиваясь в такт мелодии, и глаза пустые, стеклянные. Видела, как Дейдре сидит у своего дома, плетёт венок из цветов, и лицо блаженное и безмятежное.

Куклы.

Все они – куклы, которыми управляет кукловод, держащий невидимые нити.

И этот кукловод – Рианна.

Я увидела её у центрального дома – высокая, статная, в тёмном платье, волосы распущены, струятся по плечам, как чёрная вода.

Она разговаривала с двумя женщинами, что‑то объясняла, жестикулировала, и те кивали, улыбались, соглашались.

Как будто она говорила о погоде, о цветах, о чём‑то безобидном.

Может, и говорила.

А может, планировала следующую жертву. Следующего новорождённого мальчика, чья кровь напитает землю.

Рианна подняла голову, и наши взгляды встретились.

На мгновение – короткое, но достаточное, чтобы мороз пробежал по спине, – и я увидела то, что отрицала на протяжении последних дней. Хищность.

Стылую, расчётливую, терпеливую.

Как смотрит паук на муху, запутавшуюся в паутине.

Она знает, что я начала подозревать. Знает, что начинаю видеть. Возможно, даже знает, что я была у Аойф.

Но не спешит.

Потому что уверена, что я никуда не уйду. Что паутина уже достаточно крепка, чтобы держать.

Я отвела взгляд первой – намеренно, изображая смущение и покорность, – и пошла к своему дому, стараясь не бежать, не привлекать внимание.

Внутри сердце колотилось бешено, кровь стучала в висках, мысли метались, как птицы в клетке.

Сегодня ночью.

Подожду, пока все уснут, и пойду в святилище.

Найду Рована.

Или узнаю правду.

Так или иначе, сегодня решится всё.

***

Дом встретил меня тишиной. Настороженной, будто стены слушали, запоминали каждый вздох, каждое движение.

Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и позволила себе выдохнуть. Ноги подкосились, и я медленно сползла на пол, обхватив колени руками.

Слова Аойф эхом отдавались в голове.

Если твой фейри пытался увести тебя, она не позволила бы.

Если.

Одно слово, на котором держалась вся моя надежда. Хрупкая, отчаянная, возможно – безумная.

Может, Аойф просто догадывается. Может, её безумие заставляет видеть заговоры там, где их нет. Может, Рианна говорила правду, и он действительно ушёл – освободился от метки, увидел, что без магии ничего не осталось, и вернулся в Подгорье, не оглянувшись.

И тогда я рискую жизнью ради призрака.

Но связь в груди всё ещё билась – слабо, далеко, но не мертво. И метка на запястье не исчезла совсем. Потускнела, выцвела, но держалась упрямо, точно что‑то не давало ей погаснуть окончательно.

Или я обманываю себя. Цепляюсь за соломинку, потому что принять, что он бросил меня, невыносимо.

Не знаю.

Но если есть хотя бы шанс...

Я поднялась, огляделась по комнате.

На полке у окна лежал фонарик, что Нори принесла на второй день. "Чтобы ночью не спотыкалась", сказала она тогда с той пустой улыбкой. Я взяла его, провела пальцем по кнопке. Щелчок – и луч пронзил темноту, высветил пыльный воздух, заставил прищуриться от яркости. Работает. Выключила, сунула в карман платья – глубокий, просторный, фонарик лёг на дно тяжёлым грузом.

На столе лежал нож – кухонный, с деревянной рукоятью, потемневшей от времени и использования. Я взяла его, провела пальцем вдоль лезвия, проверяя. Острое. Стылый металл обжёг кожу даже через лёгкое прикосновение. Нашла старую тряпку на краю стола, обмотала лезвие в несколько слоёв и засунула нож за пояс. Неудобно – рукоять впивалась в бок, металл ощущался даже через ткань, чужеродный, – но держался крепко, не выпадет.

Заплела волосы в тугую косу, дёргая пряди так сильно, что кожа головы заболела.

Серое платье, что я носила последние дни, было достаточно тёмным, неприметным. Менять не стала.